Он кликнул по иконке, открывая папку. В ней был целый ряд файлов, посвященных деятельности ранчо. Была карта района с участками собственности, помеченными лиловым. А почти в центре находился небольшой участок в форме закрашенного желтым ромба, с надписью: «Флэт-Филдс – Элдеро, 1868».
Странно. Из разговоров отца он понял, что тот район принадлежит ему полностью, включая Флэт-Филдс. Карта новая, непонятно, откуда эти два цвета и надпись, датированная позапрошлым веком, и к тому же имя Элдеро скорее легендарное, чем историческое.
Он открыл следующий документ и углубился в чтение, чувствуя нарастающую в душе тревогу. Это было письменное признание Колберта Гибсона в незаконном присвоении фондов Сберегательного банка Первого флага.
Насколько известно Алану, Колберт Гибсон в настоящее время занимает пост мэра города, но дата признания относится ко времени, когда он еще был управляющим банком. Алан понял, почему отец так горячо поддержал на выборах кандидатуру явного мошенника. Этот человек теперь целиком и полностью у него в руках. Достаточно обнародовать этот документ, чтобы упрятать Гибсона за решетку. Наверняка Гибсон готов на все, лишь бы этого не случилось.
Третий файл был распиской о крупном займе, предоставленном несколько лет назад в личное пользование некоему Дэвиду Ломбарди.
Алан не знал, как расценить только что прочитанное, и совершенно не представлял, что ему делать. Ему известна та истина, что в мире большого бизнеса, чтобы тебя не сожрали, надо уметь вовремя сожрать других. Но это всего лишь метафора для непосвященных, иное дело, когда видишь останки заживо сожранных людей.
Он выключил компьютер и с помощью костылей поднялся. Флешка пусть остается в гнезде. Отец, вернувшись домой, сам ее вытащит и положит на место. А иначе он может подумать, что Алан открывал ее, чего допустить нельзя ни в коем случае.
Он вышел из кабинета и тем же путем приковылял в гостиную.
Сел на диван и с помощью пульта задернул жалюзи, закрываясь от слепящих закатных лучей.
Ширли снова бесшумно возникла рядом, когда он собирался включить телевизор.
– Звонит Джон, охранник от ворот. Его там чуть удар не хватил. К вам пришли.
– Ко мне? Кто?
– Джон сперва подумал, что его разыгрывают, а когда понял, что правда, чуть в обморок не упал.
– Я понял, Ширли. Кто пришел?
– Суон Гиллеспи.
Два слова отозвались в мозгу Алана как выстрел в горах. Его так и подмывало крикнуть: «Не принимать! Передай Джону, если он уже очнулся, чтоб не впускал ее сюда ни сейчас, ни в будущем!»
Или, по крайней мере, до тех пор, пока у него не отрастут ноги.
Но он тут же подавил этот порыв. Нельзя же всю жизнь спасаться бегством. Призрак Суон Гиллеспи будет являться вновь, если у Алана не хватит духу встретиться с ней и тем самым навсегда вычеркнуть из памяти.
Сейчас.
– Скажи, чтобы впустил ее.
Ширли направилась было к двери, но он остановил ее и указал на кресло, к которому были прислонены костыли.
– И убери эти проклятые железяки.
Лейтенант Алан Уэллс не единожды смотрел в лицо смерти и видел, как умирают другие. Он не забыл, как лежал на песке, чувствуя, что жизнь уходит из тела вместе с кровью, и ждал, не зная, то ли позвать на помощь, то ли помолиться, чтобы она так и не подоспела.
Но ожидание Суон Гиллеспи далось ему еще труднее. Слишком много воспоминаний, невысказанных слов, боли и гнева, загнанных внутрь, связано с этим именем.
И все их как рукой сняло, едва она появилась в комнате.
Суон Гиллеспи обладала даром превращать любой свой приход в событие. У других людей первым обращает на себя внимание что-то одно: лицо, фигура, взгляд, голос, – у нее же все воспринимается вместе, в гармоничном сочетании, свойственном произведениям искусства.
Прежде Алан всякий раз поражался тому, что мозг не в силах объять и удержать в памяти ее красоту.
– Здравствуй, Суон.
– Здравствуй, Алан.
Она неуверенно подошла ближе.
На ней были простые полотняные брюки и спортивная рубашка навыпуск, а сверху – легкая стеганая жилетка. В руках она держала мягкую широкополую шляпу и темные очки. Внезапно заметив, что руки у нее заняты, она смущенно улыбнулась.
– Прости, надо было оставить их в машине, но это, можно сказать, орудия производства. Порой знакомое лицо приводит окружающих в священный ужас.
Алан понимал, что она имеет в виду. Упомянутый священный ужас он ощутил и на себе, но по горькой иронии судьбы они в этом смысле совершенные антиподы. Она стала знаменитой благодаря красоте своих ног, он – благодаря их отсутствию.
– Как живешь?
В воздухе повисла неловкость, связанная с бременем ушедших лет и событий, с утратой доверия, чего не выдержит даже самая страстная любовь.
– Хорошо.
Суон обвела взглядом комнату.
– До чего же красиво. Раньше, по-моему, все было как-то иначе.
– Да. Мать, прежде чем в очередной раз сменить мужа, изрядно тут потрудилась. Она вышла замуж как раз за архитектора, который делал перепланировку всего дома. Теперь они, по-моему, вместе колесят по миру. – Он нарочно выбрал такой легкий, беззаботный, почти издевательский тон. – А впрочем, наш ремонт едва ли стоит упоминания в присутствии такой важной особы. Я то и дело натыкаюсь на репортажи о твоих головокружительных успехах. Наверняка во Флагстаффе тебя встретили с триумфом.
Суон как будто отмахнулась от него шляпой и опустила глаза.
– Да ну. Зря ты так думаешь. Не хочу повторять мудрые банальности, но не все то золото, что блестит. Когда жила здесь, не чаяла уехать подальше. А оказывается, мир всюду одинаков. Меняются только родные места. Поэтому, наверное, не стоит возвращаться.
Когда она подняла на него глаза, Алан увидел в них застарелую боль. В настоящем порой чувствуешь себя очень неуютно, если это настоящее усеяно обломками прошлого, которое трудно забыть.
– Ты наверняка гадаешь, зачем я пришла.
Алан усмехнулся.
– Поздороваться со старым другом – чем не причина?
Суон положила шляпу и очки на кресло.
– В общем, да. Хотела спросить, как ты себя чувствуешь. Но еще и сказать тебе кое-что. Надо было это сделать намного раньше, не после того, как с тобой случилось несчастье. Но ты ведь знаешь: я никогда смелостью не отличалась.
– Разве, чтобы достичь таких высот, смелость не нужна?
– Никакая это не смелость. По молодости я тоже обольщалась, а потом поняла, что для этого нужно.
Алан молча ждал продолжения. Он вдруг почувствовал к ней такое же сострадание, какое временами испытывал к себе.
– Не смелость, а отчаянность.
Когда-то за такое выражение ее лица он готов был отдать жизнь.
– Так что мне, чтоб добиться успеха, смелость не понадобилась. Вот ты и в самом деле герой.
Все герои давно мертвы. Даже те, которым посчастливилось вернуться живыми…
– Я не герой.
– Нет, герой. Ты всегда был им, хоть и не знал этого.
– Кому это нужно?
– Многим. Это нужно ребятам, которых ты спас. Это было нужно тебе, чтобы стать тем, кем ты стал. Это нужно…
Суон запнулась, и Алану хватило этой заминки, чтобы в голову полезли самые черные мысли.
Стать тем, кем я стал…
Вспомнились бессонные ночи на больничной койке, зверская боль в ногах, слезы, градом катившиеся по лицу. Все это он вспомнил и в который раз спросил себя: «Если б ты знал, что тебе придется испытать, пошел бы ты их спасать или остался в укрытии, зная, что душа потом будет не на месте, что совесть будет мучить, зато останешься цел и невредим?»
Жив.
Тысячу раз он себя спрашивал, стал бы рисковать жизнью, спасая тех ребят. Спрашивал и не находил ответа.
А тем временем Суон едва слышно закончила свою мысль:
– Это нужно было мне, чтоб набраться смелости и прийти сюда.
Алан молчал. Его ожидание было в равных долях соткано из нетерпения и страха.