– Этот человек, – поспешно произнес Е Пинь, – отзывает свою жалобу и смиренно просит прощения за свой опрометчивый поступок, вызванный лишь глубоким горем из-за ужасной гибели сестры. Он говорит также и от имени своего брата Е Тая.
– Запишите это! – приказал судья писцу, наклонился вперед, осмотрел стоящих перед столом людей и спросил: – А почему в суде сегодня нет Е Тая?
– Ваша честь, – ответил Е Пинь, – я не понимаю, что случилось с братом! Он ушел вчера после полдника и до сих пор не вернулся!
– Ваш брат часто не ночует дома? – осведомился судья Ди.
– Никогда, ваша честь! – тревожно ответил Е Пивь. – Правда, он зачастую приходит поздно, но ночует всегда дома.
Судья нахмурился:
– Когда он появится, скажите ему, чтобы немедленно явился в суд. Он должен лично зафиксировать снятие обвинения против Пань Фэна. – Стукнув молотком, он провозгласил: – Пань Фэн освобожден из-под стражи. Суд по-прежнему будет предпринимать все усилия для поимки убийцы его жены.
В знак благодарности Пань Фэн несколько раз приложился лбом к полу. Когда он поднялся, Е Пинь бросился к нему с извинениями.
Судья Ди приказал старшему стражнику привести в зал хозяина дома веселья, двух сводников и двух проституток. Он протянул женщинам документы и сказал, что они свободны, а хозяина дома веселья и двух сводников приговорил к трем месяцам тюрьмы и освобождению лишь после порки. Все трое громко запротестовали, причем более всех горячился хозяин дома веселья. Он рассудил, что исполосованная спина заживет, а вот выгоду за двух смазливых девиц уже не вернешь. Когда стражники поволокли их в тюрьму, судья предложил двум проституткам до отправки с конвоем, который препроводит их на родину, поработать на кухне в суде.
Обе женщины со слезами на глазах распростерлись перед судьей, не зная, как выразить свою благодарность.
Закрыв заседание, судья Ди приказал старшине Хуну пригласить в кабинет Чу Таюаня.
Сев за стол, судья предложил Чу занять кресло. Четверо его помощников заняли свои обычные места, и слуга в мертвой тишине подал чай.
Отхлебнув глоток, судья Ди заговорил:
– Вчера вечером я не стал обсуждать убийство мастера Лана. Во-первых, у меня не было результатов вскрытия, во-вторых, прежде я хотел посоветоваться с господином Чу, который знал мастера Лана всю жизнь.
– Я из кожи вылезу, чтобы дьявол, который убил Лана, предстал перед судом! – взорвался Чу Таюань. – Он был самым лучшим атлетом из всех, кого я знал! У вашей чести имеются какие-либо догадки, кто мог совершить это подлое дело?
– Убийцей был молодой татарин, или, по крайней мере, человек, одетый под татарина! – ответил судья.
Бросив беглый взгляд на Тао Ганя, старшина Хун заметил:
– Мы ломали себе голову, ваша честь, почему вы считаете, что именно этот молодой человек убил мастера Лана? Ведь в списке имен посетителей бани более шестнадцати имен!
Но никто из них, – возразил судья, – не мог войти в парильню Лана и выйти оттуда незамеченным. Убийца знал, что банщики одеты в черную одежду, которая напоминает татарский костюм. Он вошел в баню вместе с тремя юношами. В предбаннике он не отдал свою бирку, а сразу пошел по коридору, изображая из себя банщика. Не забывайте, что там стоит такой пар, что трудно различить, кто идет. Он вошел в парильню Лана, положил в чашку отравленный цветок и ушел. Вышел он, вероятно, через служебный выход.
– Умный негодяй – воскликнул Тао Гань. —Все предусмотрел!
– И все-таки кое-какие зацепки есть, – заметил судья Ди. – Татарский наряд и бирка, которую он, разумеется, уничтожил. Но он, должно быть, ушел, не заметив, что мастер Лан перед смертью попытался сложить фигурку из треугольничков, и в этой фигурке, скорее всего, содержится указание на личность преступника. Далее, мастер Лан, наверное, хорошо знал этого человека, а тот юноша, один из трех, дал вам его общее описание. Господин Чу, вероятно, может сказать, был ли у мастера Лава худой, низкорослый ученик с длинными волосами?
– Не было! – немедленно ответил Чу Таюань. – Я их всех знаю, они рослые ребята, и мастер требовал, чтобы они брили головы. Какой позор, что великолепный борец убит ядом —презренным оружием труса!
Все помолчали. Затем Тао Гань, медленно перебирая бороду, вдруг сказал:
– Оружие труса или женщины!
– Лана никогда не волновали женщины! – пренебрежительно произнес Чу Таюань, но Тао Гань помотал головой и возразил:
– Поэтому-то его и могла убить женщина! Может быть, Лан отверг ее, чем вызвал неистовую ненависть к себе.
– Мне также известно, – добавил Ма Жун, – что многие танцовщицы жаловались, будто мастер Лан не обращает на них внимания, они сами мне говорили об этом. Сама его сдержанность, казалось, привлекала девиц, хотя одному Небу известно почему!