Я убрала ее в карман. Мостик поскрипывал, я сидела боком к берегу, уткнувшись подбородком в колени. Уголком глаза я уловила: ко мне кто-то приближается.
Одно время меня завораживала мысль — теперь она казалась смехотворной и жутковатой: что удушение — это ласка, выстрел же — холодность. Я хотела написать об этом новеллу, но так и не написала: как дошло до дела, я перестала понимать свое восхищение интимным убийством (аффект/удушение) в сравнении с преднамеренным, на расстоянии (холодность/выстрел). Убийство есть убийство. Вот о чем я думала, пока этот кто-то ко мне приближался: я представила себе, как две руки смыкаются у меня на шее и сдавливают ее, и на меня накатила тошнота, и тут мне почудилось, будто сверху кто-то целится в меня из ружья.
Я вскинула глаза, лишь когда он остановился рядом. Я его не знала.
— Доброе утро, — сказал он и прошел на край мостика, откуда вела лесенка в воду.
Я кивнула и что-то мыкнула. Он стал набивать трубку, разжег ее. Сладковатый дым пополз в мою сторону, окутал меня, а я все сидела. Похоже, солнце все-таки выйдет. Знай я этого человека или знай о нем хоть что-нибудь, например что у него вчера умерла жена, что бы я о нем подумала, видя, как он сидит тут ранним утром и курит трубку? Имело бы это какое-либо значение?
Он испустил глубокий вздох. Я поспешно поднялась.
— Как здесь красиво! — произнес он.
— Да, — отозвалась я и поглядела на фьорд, чтоб проверить.
Он сидел ко мне спиной. Я уже уходила, когда он что-то прибавил, повернувшись к нему, я расслышала только «Халланд».
— Что ты сказал? — переспросила я.
— Я искренне сожалею о Халланде, — ответил он, не оборачиваясь.
— Спасибо, — сказала я и быстро зашагала прочь.
Меня не интересовало, кто он и откуда он меня знает. Теперь спиной к нему была я. Наверху, на краю склона виднелась наша беседка, выкрашенная в белый, со смешным флюгерком на крыше. Где-то свистел черный дрозд. Я шла по тропинке в гору, это могло быть самое обычное утро, когда мне надо было встать, сварить кофе и разбудить Халланда. Всё напоминало такое утро. Подойдя к саду, я обернулась и посмотрела вниз. Тот человек все еще сидел на мостике: если он журналист, то не слишком рьяный. Над ним плавал трубочный дым, а еще я забыла свою газету, она прилипла к мокрым доскам. Фьорд отливал синевато-серым и местами посверкивал. Было полное ощущение, что горевать нечего.
7
Кристиан VI не держал любовниц и не вел войн.
Настороженность ко всему новому. Нерешительное любопытство, которое я испытывала, сперва к Халланду, потом к дому, где нам предстояло жить вместе, к саду, — все было нашим, однако я медлила. Такой вот способ восприятия, не без оглядки. Закуковала кукушка — я даже вздрогнула. Кукушка должна куковать вдалеке, а не в саду на дереве. Я всякий раз думала: что же кукушка вещует? смерть… сколько осталось жить. И сейчас тоже подумала, правда с неким облегчением. Бо смерть здесь уже побывала. Или это она теперь кукует мне? Я боязливо прислушалась. Меня и тут не покидала нерешительная осторожность — к тому, что Халланд умер, и к тому, что будет дальше. Еще труднее было осознать, что Халланда застрелили. Я и не пробовала осознать это по-настоящему, скорее постаралась с себя стряхнуть. Похоже на страх, но мне не было страшно. Вдобавок ко всему умирал мой дедушка, я так по нему тосковала, только мне совсем расхотелось его видеть, и я больше ничего не чувствовала, ни горя, ни тоски. Надо ли мне отправляться в дальнюю поездку, чтобы подержать за руку человека, годами меня отвергавшего? Конечно надо. Но не хочется.