Я подумал, что, видимо, такие же звуки издавал и Герасим из прославленной повести господина Тургенева.
Я знал, что такие удары придуманы в просвещенной и индустриальной Англии. Они называются боксом, а Бакунин некоторое время изучал бокс. Этот английский удар, конечно же, отличался от того, что мы могли видеть у себя, например во время драк или кулачных боев. Русский удар — с огромным замахом, направленный без прицела туда, где пошире, то есть обычно в грудь — можно сравнить разве что с телегой, тройкой, может, удалой и залихватской. А английский бокс — с автомобилем, на котором Бакунин возил нас к месту дуэли, в железный мотор которого запрятана сила сразу шестидесяти лошадей, то есть двадцати троек.
— До свидания, господин Толзеев, — попрощался Бакунин, — завтра в три пополудни мы продолжим нашу беседу.
Полифем, или Герасим, не знаю уж, как и называть, а впрочем, Макар — таково его настоящее имя — все еще стоял, согнувшись и держась руками за живот. Бакунин дружески похлопал его по плечу и сказал:
— Ничего, братец. Приляг. Полежи. Пройдет.
По виду Толзеева трудно было определить, какое впечатление произвело на него все произошедшее. Он стоял выпучив глаза, но это было естественное выражение его лица, не говорившее ни о чем, хотя и могло быть принято за удивление или испуг.
Мы с Бакуниным вышли из номера, прошли пустым коридором, впереди нас мелькнул коридорный, он скорее всего подслушивал у двери. Когда мы спускались по лестнице со второго этажа, портье с выражением сдерживаемого удовольствия поклонился нам, и мы вышли на улицу.
— Каков негодяй, а? — воскликнул Бакунин. — Не удивительно, что князь Голицын вызвал его. Однако — неординарен. Блистает в Думе. Вот вам, князь, наглядный пример. Казалось бы, правильная мысль. Собрать лучших людей, чтобы они помогли монарху и министрам управлять государством. Парламент, так сказать. Ведь слово «парламент» от французского «парле», что в переводе значит «говорить». Ну, мы народ самобытный, назвали не парламентом, а Думой. От слова «думать». Но скажите, князь, разве вот это существо, которое вы только что имели возможность наблюдать, способно думать? Оно может что угодно: кусать, язвить, интриговать, что угодно, но только не думать. И вот несколько сотен Толзеевых собираются вместе и начинают помогать Государю, Столыпину, князю Голицыну управлять государством. И Столыпину или князю Голицыну нужно одной рукой бороться с этой безобразной шайкой, а другой — крутить штурвал государственного корабля.
После всего, что произошло, Бакунин не мог не разразиться подобным монологом, чтобы хоть как-то излить свой гнев и возмущение. Я тоже был возмущен поведением Толзеева. Да и не только тем, как он нас принял. Казалось, кому как не ему посодействовать в расследовании убийства, волею случая или по какому-то злому умыслу связанного с ним самим. Но я возразил Бакунину, больше для того, чтобы поддержать разговор. Вся сцена нашего изгнания напомнила мне известный эпизод из «Мертвых душ» Гоголя, когда Ноздрев выгнал из своего дома Чичикова.
— Ну, я думаю, в Думе есть и порядочные люди, — сказал я.
— Нет, князь, нет, уж поверь мне! Они все как на подбор — Толзеевы. Только Толзеев весь наружу, ничего не скрывает. Каков есть, такой и виден. А остальные — те занавешены приличиями, манерами, еще чем-нибудь, а внутри — Толзеевы.
Мы шли вдоль улицы, выглядывая извозчика. Наконец, он подъехал к нам, заметив призывный жест Бакунина.
— А ну-ка, на Офицерскую, да с ветерком, — весело крикнул Бакунин, усаживаясь вместе со мной в коляску — казалось, он отогнал прочь все неприятные впечатления от посещения Толзеева. — К княгине нам назначено на одиннадцать, нужно приехать не опаздывая. А потом к Кондаурову. Не забыть заехать в это заведение по стрельбе, как его, Протасова? А там уже и Акакий вернется. У Акакия, я думаю, будет много интересного…
— Акакий Акинфович должен разыскать револьвер, из которого стрелял Толзеев. Но ведь вы говорили, что это будет обычный револьвер.
— Уверен почти на все сто процентов.
— Тогда что же он добудет интересного?
— У Кучумова скорее всего ничего. Но стоит выпустить Акакия в город, как он тут же принесет что-нибудь интересное. У него особый дар. Он как магнит. А нужные факты как металлические опилки, рассыпанные по Петербургу. Побродив полдня по Невскому, поговорив с дворниками, горничными, Акакий приходит, увешанный такими сведениями, какие и за годы не раскопать.
Глава восемнадцатая
КНЯГИНЯ МАРИЯ АНДРЕЕВНА