Я растерялся и попытался возражать, а потом дело дошло до того, что я вызвал на дуэль редактора журнала, в котором публиковалась повесть. Получив отказ редактора стреляться и устроив несколько неловких скандалов в литературных салонах, я порвал с тем, что тогда называлось литературной средой.
Писать после всего, что произошло, я уже не мог. Каждая фраза казалась мне карикатурной, во всякой самой безобидной мысли виделись безобразные ужимки и гримасы.
Спустя полтора года, оставшись без средств к существованию, я устроился в одну из петербургских газет.
Работать мне пришлось в отделе криминальных новостей. Работал я исключительно ради куска хлеба, не испытывая к газетной деятельности ни интереса, ни влечения. Один из наших сотрудников запоем читал небольшие книжонки о сыщиках Нате Пинкертоне и Нике Картере. Трудно вообразить себе более убогую писанину. Сотрудник, приносивший в газету эти книжонки, был удивлен моим отказом прочесть очередной выпуск и предложил мне рассказы о Шерлоке Холмсе Конан Дойла. Чтение этих рассказов и натолкнуло меня на мысль написать роман о приключениях сыщика. Однако весь тот криминальный материал, который «переваривала» наша газета, не годился для этой цели. Узнав о возникшем у меня затруднении, любитель книжек о Пинкертоне пришел мне на помощь.
— Конечно, боже мой, — говорил он, — какой уж тут роман: пьяный дворник убил в драке своего соседа-сапожника. Если вы решитесь приняться за такое дело, то вам бы сподручнее всего описать расследования Бакунина. Ему и Шерлок Холмс и Пинкертон позавидовали бы.
Узнав, что я не слыхал о Бакунине, мой доброхот сначала не поверил мне, а потом нашел в подшивках старых газет несколько десятков статей о знаменитых делах Бакунина. Прочитав их, я согласился, что Шерлоку Холмсу и впрямь далеко до петербургской знаменитости. Но описывать расследования Бакунина по газетным статьям у меня тоже не получилось. Я не умею описывать то, чего не видел, то, что не ощутил и не прочувствовал сам. Признаюсь, мне это даже неинтересно. Не припомню, как у меня возникла мысль обратиться к самому Бакунину с просьбой о некотором содействии. Все, о чем я хотел попросить, это дать мне возможность поучаствовать в его очередном расследовании, чтобы самому шаг за шагом постигнуть ход мысли сыщика, ознакомиться с деталями и подробностями его работы.
Глава двадцать девятая
ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ
И вот однажды, раздобыв адрес, я взял извозчика и отправился на Таврическую улицу, чтобы побеседовать со знаменитым сыщиком. Помнится, был холодный осенний вечер. Добравшись до особняка Бакунина, я отпустил извозчика, поднялся на крыльцо и в первый раз увидел статуэтку Наполеона, служившую дверным звонком. Я вспомнил, что где-то слышал о таких звонках, вошедших в употребление после событий войны 1812 года. Я снял медную треуголку и несколько раз стукнул ею по голове французского императора. Дверь приоткрылась, и в щель осторожно выглянул пожилой швейцар.
— К господину Бакунину, — сказал я ему и, вспомнив, какое действие производит титул, добавил: — Князь Захаров.
Как я узнал и понял впоследствии, каждый раз открывая дверь незнакомому человеку, Никифор — так звали швейцара — пытался решить одну и ту же, но самую главную для себя задачу — понравится или нет гость Василию. Так как, по представлению Никифора, я не был похож на служащего сыскной части, присланного приставом Полуяровым отвлекать барина от работы над его сочинениями, то впустить меня было можно.
Однако любой незнакомец мог помешать барину, и поэтому лучше всего было бы спросить самого Василия, но Василий как раз отсутствовал. Правда, и барин тоже уже второй день как не появлялся дома, следовательно, помешать ему работать незнакомец тоже не мог. Задача оказалась сложной, Никифор не знал, как поступить, и не будь я обладателем княжеского титула, пришлось бы уехать ни с чем.