Глава тридцать шестая
В СЕМЬЕ НЕ БЕЗ УРОДА
Я так увлекся, что не заметил, как пролетело часа полтора. Вдруг дверь тихонечко отворилась и в комнату заглянул Бакунин. Увидев, что я не сплю, он вошел и закрыл за собой дверь. В руках Бакунин держал свои домашние тапочки. Они у него были на толстой жесткой кожаной подошве, и он, опасаясь, что звук его шагов может достичь уха неусыпного Василия, прошел по коридору босиком. С порога, стоя босиком на полу, он заговорщицки подмигнул мне. Я подумал, что это значит: «как я, мол, перехитрил Василия». Но оказалось, Бакунин имел в виду другое. Наш сумбурный разговор в коляске и необычные новости отвлекли его от главного. Не успев надеть тапочки, Бакунин спросил:
— Ну что, брат, как княжна? Влюблена в тебя?
Я растерялся.
— Ну-ну, братец. Не смущайся. Рассказывай. — Бакунин подошел к столу, уселся в кресло, стоявшее рядом, и только после этого надел тапочки.
Я посмотрел на Бакунина. Лицо его излучало столько дружественности, что вместо того, чтобы возмущенно отнекиваться, я сказал:
— Да, я влюблен в княжну, — и вдруг почувствовал себя просто и легко, как во время разговора с княжной у Югорской.
— Какая девица, князь, просто чудо! Сколько женственности! И как сияет! А все потому, что тоже влюблена.
— Влюблена. Но не в меня. Ведь она послезавтра куда-то уплывает на пароходе. И скорее всего без ведома тетушки и других родственников. И уж конечно не одна.
— В тебя, князь, в тебя. И никуда не уплывет. Ни на каком пароходе. Вот посмотришь. Поверь мне, искушенному, опытному донжуану. А если у вас все сложится серьезно? Ведь она богатейшая невеста в России.
— Но, Антон Игнатьевич… Только что убит ее отец. Она в трауре… И потом…
— Да, брат, да. Так устроена жизнь. Каждый день кто-то уходит. А любовь не берет в расчет ничего, ибо она движет всем. Она первична. Без нее и смерти бы не было. Поэтому любовь ни с чем не считается. Ну да ладно, князь, авось погуляем на твоей свадьбе.
— Антон Игнатьевич, — я все-таки решил перевести разговор на другую тему, — все, что стало известно сегодня, изменило ваше мнение об убийстве князя Голицына?
— Нет, князь. У меня не сложилось мнение, а следовательно, у меня его не было и нет. А раз его нет, то и измениться оно не могло. Я могу сказать только то, что говорил раньше: очень хорошо подготовленное убийство. Продуманное, спланированное убийство, которое позволит убийце достигнуть какой-то важной для него цели. Пока не станет ясно, какая это цель, будем бродить как в потемках. Думаю, все сокрыто в окружении князя Голицына, в его семье, в Югорской и Милеве. А террористы и германская разведка здесь ни при чем. Толзеев гадкий человек, редкостная заноза. Им воспользовались как инструментом. А потом убили, чтобы замести следы. Впрочем, для того, чтобы воспользоваться им как инструментом, нужно было хорошо знать его отвратительные качества. А это уже подсказка. Кто их, эти качества, знал?
— Антон Игнатьевич, я хотел спросить вас… Как это вы так ловко тогда ударили слугу Толзеева?
— А это, братец ты мой, бокс.
— Бокс? Ну да, я слышал, это называется боксом.
— Английское изобретение. Такой английский удар, — пояснил Бакунин. — Основательный, как все английское. Ведь как ударит русский? Размахнется во всю силу, во всю ширь и ухнет — не дай Бог попадет, сметет с ног долой. У англичанина на такой удар силы нет. Бокс — это другой удар, когда в кулак вся сила собрана. Вес тела — это, князь, опять же физика.
— Я как увидел… Мне вспомнился дворник князя Голицына. Как будто его тоже утром вот таким английским ударом. Боксом.
— И ты думаешь, не я ли это в черной маске лазил в кабинет князя Голицына?
— Уж больно удар похож. Но лазили не вы. Значит, тот, кто лазил, тоже мастер бокса.
— Это верное рассуждение. Только научиться боксу несложно. Эту науку многие одолели.
— И еще я хотел спросить… Что имел в виду Толзеев, когда говорил о вашем дядюшке?
— То есть о Бакунине?