— Или Черемисове?
— Князь, Черемисов — это мой дядюшка, Петр Петрович, то есть не дядя, а дядюшка, воспитатель. А Бакунин — Михаил Бакунин — двоюродный мой дядя.
— И это о нем так говорил Толзеев?
— Как так?
— Каторга, тюрьма, террористы…
— Душа моя, ты что же, не знаешь, кто такой был Михаил Бакунин?
— Нет.
— Ну, князь. Ты меня порадовал. Уж я-то думал, в России не сыскать человека, который бы не слыхал о Бакунине. Бакунин — честная дворянская фамилия. Наши предки верой и правдой служили императору Петру I и императрице Екатерине II. Мой дедушка — надворный советник, учился в Падуанском университете, служил в посольствах. По женской линии мы в родстве с князьями Мышецкими. Наше родовое гнездо — Премухино на берегах Осуги в Новоторжском уезде Тверской губернии. Но в семье не без урода. Михаил Бакунин, мой двоюродный дядя, начал с того, что в юнкерском училище подделал два векселя. А закончил тем, что участвовал в европейских революциях, сидел в тюрьмах, бежал через Сибирь в Америку. Стал знаменитейшим анархистом, пророком революций, кумиром нынешних студентов и террористов. Им-то и попрекал меня Толзеев. Но, князь, я с гордостью ношу свою фамилию. Мой отец честно служил отечеству, и я делаю то же самое. Я предчувствую беды, которые ждут впереди Россию. И не только предчувствую. Я рассчитываю их, словно математик. Страшные выводы вытекают из многих уравнений. Но что делать, князь, будем достойны своей судьбы. А Толзеевы вносят вклад в дело погибели России не меньше, чем террористы. Конечно, обидно слышать, когда поносят твою фамилию. Но я от нее не откажусь из-за позора своего дяди. Разве я мало сделал, чтобы гордиться родовым именем? Оба императора приближали меня ко двору. Я, может быть, и служу бескорыстно и ревностно, потому что помню о Михаиле Бакунине. Признаюсь тебе, князь, я бы, может, и сыском бы не занялся, не помни я такого греха за нашей фамилией. Занялся бы химией, вместе с Менделеевым. Я ведь одно время был близок с ним. Поверишь ли, князь, какие тайны сокрыты в химии! Вселенная! А что касается самого — гигант! Характером тяжеловат. И вспыльчив. Но добрейшей души человек. И оригинал. Лет пятидесяти развелся с женой — решил жениться на молоденькой. Консистория развод разрешила, но наложила епитимью — запретила вступать в новый брак. Так он дал священнику десять тысяч — тот и обвенчал его с молодой женой.
— И что же священник? — спросил я.
— Расстригли. Тут же расстригли. А тот в ответ: «Коли б не расстригли, мне десять тысяч до конца моих дней все равно не выслужить». И вот что тебе еще расскажу о нем. Страсть любил читать детективы. Поедет, бывало, в Париж, привезет десятка три и читает. «Это вам, — говорит, — не Достоевский, одно убийство, а размазано на шестьсот страниц. Тут что ни страница, то убийство, аж дух захватывает». Но детективы плохенькие. Мы с тобой, князь, таких писать не будем. Как, кстати, твои записи?
— Я сделал записи за два последних дня, может, вы посмотрите?
— Хорошо, душа моя, к утру посмотрю.
Бакунин зевнул и отправился в свой кабинет, но, конечно же, не спать, а писать свои гениальные сочинения.
Глава тридцать седьмая
А ЛИРИЗМУ МЫ ПОТОМ ПОДПУСТИМ
Когда ушел Бакунин, часы показывали половину второго ночи. Живя в доме Антона Игнатьевича, я долгое время сохранял свою привычку рано ложиться спать. Но, видимо, мне все-таки придется ее изменить. Уже который день я засиживаюсь далеко за полночь. А тем не менее, движимый все той же давней привычкой, приобретенной за многие годы деревенской жизни, я по-прежнему встаю в шесть утра.
Интересно, получится ли это сделать завтра. Ведь таким образом я буду постоянно недосыпать, а это может нанести вред здоровью. Причем как от недосыпания, так и от хаотичности сна. Все это практически не касается самого Бакунина. Иной раз мне кажется, он не спит по нескольку суток подряд. Хотя довольно часто спит до самого обеда.
Улегшись в постель, я долго не мог уснуть, несмотря на позднее время. Мысли одна за другой лезли в голову. Что скажет Бакунин о моих первых записях? Как я все-таки невнимателен. Взять этот пример с перстнем шофера, работника гаража. А как сравниться с Акакием Акинфовичем, до мельчайших деталей запомнившим все, что находилось на столе у пристава Полуярова? А я? Даже телефонного аппарата не заметил, а только предположил, что он должен был там быть. Смогу ли я, обладая такой наблюдательностью, писать романы в духе Конан Дойла?