Потом передо мной проплыли лица всех новых людей, увиденных мною за этот день. Они быстро растворились в темноте, потом появилось лицо Милева с глазами убийцы, оно тоже куда-то исчезло, и, наконец, я увидел сияющие глаза княжны Голицыной. «И будете сожалеть, что не увезли меня отсюда на извозчике неизвестно куда», — прозвучали в моем мозгу ее слова, и я погрузился в сон.
На следующий день я, как ни странно, проснулся ровно в шесть часов. Каждое утро в доме Бакунина было для меня истинным наслаждением. Теплая ванна, душ, бритье английскими лезвиями перед большим зеркалом — я посвящал всему этому не меньше часа. На одно разглядывание своего лица в зеркале у меня уходило минут пятнадцать, а иногда и все двадцать. Видя в зеркале свои собственные внимательные глаза, мне почему-то виделись окрестности Захаровки, имения князя Захарова, моего отчима-отца. Луг, овраги, спускавшиеся к речушке, опушка леса, поле за селом, холмы, покрытые лесом, — все это словно было запрятано в глазах моего отражения.
Выйдя из ванной комнаты, я обнаружил у себя Бакунина. Он разложил на столе мои записки и бегло просматривал их.
— Доброе утро, Антон Игнатьевич, — поздоровался я, — вы что же, не ложились этой ночью?
— Почему же, вздремнул у себя в кресле, — ответил Бакунин.
Я уже знал о его привычке во время ночной работы засыпать в кресле-диване на четверть часа, самое большее на полчаса. Это восстанавливало его силы, и он мог работать сушами.
— Что скажете о моих записях?
— Хорошо, князь, хорошо. Только надобно побольше протокола. Наполеон, кажется, говорил, что читает отчет о сражении с таким же увлечением, как девица роман. А у нас, брат, — протокол. Ты пишешь, как будто сочиняешь повесть. А нужно протоколировать. Все помечай, все пригодится. Время отмечаешь — это хорошо, это важно. А погоду везде пропускаешь. Пиши. Дождь, ветер, сыро, солнце сияет. Важно. Помнишь доктора? Ветер, говорит, был, ветер запомнил. Дался ему этот ветер. Я третий день голову ломаю — почему ему ветер запомнился? Старайся ничего не пропустить. Видишь — трещинка на стене — трещинку впиши. Муха летит — и муху сюда же. И старайся все по одному плану — так надежнее. Литературности мы с тобой потом добавим, причешем, пригладим. Главное, ничего не пропустить: что происходит, где, что вокруг, какое впечатление от всего окружающего, четко — когда началось, когда закончилось, выводы. И особенно подробно людей. Тут уж не жалей бумаги. Каков собой: фигура, рост. Какая голова — круглая, сплюснутая. Каков: строен, неуклюж. И лицо. Лицо самым подробнейшим образом. Глаза — цвет, большие, узкие, брови, ресницы, как смотрит. Опять же нос. Гоголь вон целую повесть написал. Прямой, тонкий, с горбинкой, мясистый, курносый или того лучше — кривой. Рот, губы, зубы, как улыбается. Опять же, подбородок, усы, бакенбарды, уши. Шея тоже. И не скупись на детали, например: красная, толстая, жилистая шея. Помнишь у доктора? Именно красная, жилистая. Тебе ничего не стоит, а читателю интересно: вот, мол, он, доктор с красной жилистой шеей.
Бакунин откинулся на спинку стула, словно устал от своего монолога.
— Был такой француз по фамилии Бертильон. Он первым начал измерять все параметры заключенных. Рост, окружность головы, длину рук, ног, пальцев, ступней. Это потом назвали бертильонажем. В романе мы должны дать такой бертильонаж каждого персонажа. Тургеневу достаточно написать, что она была прелестна. И все. А нам — в размерах, все подробности. Это у нас и будет, душа моя, — анатомия детектива.
Бакунин опять передохнул.
— Ну и философии подпустим: вот, мол, был человек — и нет его… Но главное — деталей побольше, — Бакунин поднялся со стула и направился к двери. — За завтраком обсудим все, что есть на сегодняшний день.
Бакунин вышел из комнаты. Я не успел сказать ни слова. Одевшись так, что можно было сразу идти к завтраку, я сел за стол и начал рассматривать свои записи, испещренные пометками Бакунина. Позже я их переписал начисто. Сознаюсь, не всегда следуя пометкам Бакунина. И сожалею, что не сохранил этого экземпляра с пометками.
Против каждого вновь появляющегося персонажа на полях стояло: глаза, нос, уши, шея. При диалогах: мимика, жестикуляция, голос, бас, баритон, тенор, хриплый, надтреснутый. Если человек уходил или входил, то рядом стояло: походка. Кое-где я сразу же стал вписывать требуемые дополнения.
Но по большей части сделать этого я не мог, по той простой причине, что не помнил, какие глаза были у дворника Голицыных Никиты. Не помнил походку сестры князя Голицына. Не помнил, каким голосом — баритоном или фальцетом — кричал на нас Толзеев.