Сначала это расстроило меня. Мне казалось, что я не наблюдателен. Моя первая повесть была для меня очевидным подтверждением этого. Вспоминая ее, я пришел к выводу, что и в ней тоже не хватало всех этих деталей. В ней была какая-то задушевность. Какой-то милый мягкий свет. Лиризм. А в романах в духе Конан Дойла нужно другое. «А лиризма мы потом подпустим», — скажет Бакунин.
Но потом мое расстройство прошло. Я достал ножницы, нарезал из чистых листов бумаги небольших карточек. На каждой карточке в верхнем левом уголке я написал имя будущего персонажа: Толзеев, Кондауров, доктор, сестра князя, Полуяров. А потом под номерами: 1 — глаза, 2 — нос, 3 — усы, 4 — подбородок. Каждый пункт я собирался в дальнейшем заполнить и таким образом подправить свою слабую наблюдательность. Подумав, я приготовил еще несколько десятков карточек: Касьянов луг, особняк князя Голицына, квартира Югорской, кабинет пристава. На них я обозначил пункты: 1 — где находится, 2 — размеры, 3 — что сразу бросается в глаза.
А кроме того на обороте каждой карточки даже начертил кое-какие схемы и планы. «Помечай, все пригодится», — повторял я про себя слова Бакунина. Как потом стало ясно, он был совершенно прав. Для написания романов в духе Конан Дойла такой материал имеет ценность на вес золота. Как, впрочем, и для самого расследования.
Невольно я взял свои записи с пометками Бакунина и начал переписывать их в манере протокола. Перечитав то, что получилось, я остался доволен. Да, такой рассказ не давал возможности задушевно беседовать с читателем. Но нужна ли читателю задушевная беседа? Я начал рассуждать о том, что с детства мне хотелось записывать, как бы протоколировать все, что попадало в круг моей жизни. Я не вел систематического дневника, но всегда записывал все новое, что входило в мою жизнь. Мне представилось, что я протоколировал свою жизнь с детства. Как бы было интересно сейчас прочесть эти протоколы. А если запротоколировать жизнь моего отца, дедушки, отчима, матери, какая бы необычная получилась повесть! Как интересно бы сравнить ее с тем же романом «Дубровский» Пушкина!
Мои размышления прервал легкий стук в дверь. Вошла Настя.
— Завтрак подаем, — сказала она.
Я посмотрел на Настю и обратил внимание, что с ней что-то произошло. Собранная, аккуратная, даже строгая и решительная, она всегда была весела, деятельна, уныние и грусть, казалось, обходили ее стороной. Сейчас же я видел растерянную, сбитую с толку девушку, смущенную, готовую расплакаться или в отчаянии бросить все на свете и уйти куда глаза глядят.
— Что случилось, Настя, — спросил я, — на тебе лица нет. Тебя кто-то обидел?
Задав этот вопрос, я тут же сообразил, что мог бы догадаться и не спрашивая, поскольку кроме Василия обидеть Настю было некому.
— Василий Иванович, — Настя называла Василия по имени и отчеству и только на «вы», — объяснил — через шесть лет они улетят с барином на аэроплане. А меня не возьмут, места в аэроплане не хватит. Все улетят, а горничных оставят.
Я едва сумел сдержать улыбку. Хорош Василий, превративший шесть миллиардов лет, оставшихся до угасания Солнца, в шесть лет! Но тем не менее Настя была не на шутку напугана тем, что останется без места в аэроплане, который унесет жителей Земли от вечного мрака.
— А почему же именно тебе не хватит места? — спросил я.
— А потому что при барине полагается только по одному месту, — горестно сообщила Настя.
— Да, это верно, — серьезно подтвердил я. — Но у нас как раз всем хватит места. Василий полетит при Антоне Игнатьевиче, Никифор при дядюшке, кухарка при Карле Ивановиче, ну а ты при мне.
Настя на мгновение задумалась и, сообразив, что всем хватит места, просияла и выпорхнула из комнаты, но тут же вернулась. Лицо ее снова растерянно вытянулось.
— А Селифан? — спросила она.
— Кучерам отдельные места. По одному кучеру на всех господ. У них свое место, как в коляске, впереди всех.
Последний довод окончательно убедил ее, и она весело побежала на кухню, подавать завтрак. Я посмотрел на часы — было четверть девятого.
Глава тридцать восьмая
ТАИНСТВЕННЫЙ ВЕТЕР