— М-да, — протянул Бакунин, — интересно…
— Ты имеешь в виду глубину философической сентенции? — опять не удержался дядюшка.
Бакунин промолчал. Казалось, он на секунду забылся, и его правая рука потянулась к подбородку. Когда Бакунин забирал правой рукой подбородок и начинал бессмысленно вращать глазами, то закатывая вверх, то водя по сторонам или вообще закрывая их, это означало усиленную работу мысли. Впоследствии я не однажды заставал его в подобном виде. Он мог находиться в таком состоянии подолгу, но, как опять же впоследствии я понял — такое могло происходить с ним только в полном одиночестве. И сейчас за столом он спохватился и обернулся к дядюшке с вопросительным выражением лица, словно прося его повторить то, что он только что сказал. Но вместо того, чтобы повторить свой вопрос, дядюшка задал новый — уже доктору:
— А позвольте полюбопытствовать, откуда у вас, господин доктор, такое пристрастие к философичности?
— К философичности? — переспросил доктор.
— Да. К философичности. Философическому, так сказать, восприятию событий. И к философическому ходу мыслей. Да и к философии как таковой. Мне как-то казалось, что она более свойственна грекам — я имею в виду древних эллинов.
— Это очень просто, — неожиданно свысока, тоном гимназического учителя ответил дядюшке доктор, — философичность — наша всеобщая, извечная российская болезнь.
— Вот как? — удивился дядюшка и тону и самому ответу. — А я все думал, что наша российская болезнь вот это, — дядюшка взял коньячную рюмку и звякнул ею о пустой графинчик.
— Вы имеете в виду пьянство? — уточнил доктор и тем же тоном, не допускающим ни сомнений, ни возможности иной точки зрения, пояснил: — Пьянство — наш извечный российский порок. А болезнь — философичность, — категорически заключил доктор.
— Оригинально! Очень оригинальный ход мысли, — воскликнул дядюшка.
Бакунин за время этого диалога уже справился с нахлынувшими на него размышлениями.
— Доктор, голубчик, ты точно помнишь, что мельница была, а теперь ее нет?
— Что была, помню точно. И помню, как вращались ее крылья, словно флюгерная вертушка. А вот что ее нет… Может, я ее не приметил, я ведь забыл о ней… А ветра не было, ничего не вращалось…
— Все это чрезвычайно важно. Мы сейчас же едем на Касьянов луг. Князь, собирайся. Вы ведь с нами? — спросил Бакунин доктора.
— Конечно, — ответил доктор.
— Акакий, тебе ведь тоже нужно ехать по твоим делам, сходи, поторопи Селифана.
В этот момент вошел Василий с самоваром в руках. За ним шла Настя. Веселая и довольная, что, конечно же, было следствием нашей утренней беседы о распределении мест в аэропланах, уносящих в иные миры всех, кому эти места достанутся, — она несла на подносе сахарницу и чайный прибор для доктора. Акакий Акинфович взглянул на Бакунина, как бы спрашивая, выезжаем мы, бросив все, даже чай, как это нередко случалось у Бакунина, или все же сначала попьем чая.
— Да, да, пьем чай и едем, — ответил Бакунин на его взгляд.
Но пить чай, по крайней мере мне и Бакунину, этим утром не пришлось.
— Телефон трезвонит в кабинете, — сказала Настя, ставя на стол поднос. Бакунин поднялся из-за стола и торопливо вышел из столовой. Настя начала разливать чай по чашкам. Василий, собрав на поднос часть посуды, отправился на кухню.
— Скажите, господин доктор, — дядюшка взял серебряными щипцами кусочек колотого сахара и бросил его в чашку, только что поставленную перед ним Настей, — вот вы говорите, что на дуэли присутствовали первый раз, а…
Договорить дядюшка не успел. В столовую вошел Бакунин и остановился. По его виду было ясно, что садиться за стол он не собирается.
— Убита княжна Голицына, — спокойно сказал Бакунин.
Глава сороковая
НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, НЕ ВЕРЮ!