– Хоп.
Склонившись к нему, она помогла ему встать. Рука ее была сильной.
– Как это вы, черт вас возьми, приняли такой мяч? – сказал он.
Она не ответила. Они стояли друг напротив друга в ограниченной белыми стенами коробке, тяжело дыша, потные, с горящими щеками. Питер заглянул в лицо Кассандре. На виске у нее вздулась и пульсировала извилистая жилка, Ее нос был острым и тонким, а рот – энергичным и жадным. Это было лицо человека, чего только не пережившего на своем веку. Сейчас Кассандра бессознательно помахивала ракеткой.
– Боюсь, мы запаздываем, – сказал он, поглядев на часы. – Мой час почти окончился.
– Следующий час купила я. – Когда она улыбалась, кончик ее носа чуть морщился.
– Ах так, значит, вам нравится «ракетка».
– Мне нравитесь вы.
И она пошла в глубь площадки, покачивая бедрами.
На третьем очке третьего гейма в броске за мячом Питер сбил Кассандру с ног, сильно ударив.
– Простите. – Он смутился от такой своей грубости. – Послушайте, может, вам помочь?
– Я в порядке. – Она быстро вскочила. – Пойдемте. Я готова.
Гейм этот она выиграла.
В четвертом гейме он решил прибегнуть к тактике – одной силой с ней было не совладать. Постараться подчинить ее своему ритму. Но она отбивала мяч на лету, не давая Питеру времени опомниться, она разгадывала его маневр и отвечала ему тем же, только лучше. Если он вдруг посылал мяч убийственно легким, слабым ударом, она вторила ему ударом таким же, но более точным. Если он коварно рикошетил, то рикошетила и она, синим облачком закручивая мяч вокруг него. Она была необыкновенно точна. Она повторяла то, что делал он, но на порядок лучше и в нужное ей время. Если бы ему играть побольше, он мог бы достичь ее уровня, но не сразу. Для того чтобы так владеть мячом, требуются годы.
Начав долгий поединок, они приблизились к передней стенке настолько, что им приходилось отчаянно тянуться за каждым мячом, они метались взад-вперед по площадке – потянуться, прыгнуть, ударить – неослабное рефлекторное действие. Он вкладывал теперь в игру всю свою силу, каждым ударом крутя мяч. Он чувствовал, как Кассандра приноравливается к заданному им энергичному стилю. Бешено взмахивая ракеткой, он кидался от стенки к стенке, в то время как она хладнокровно набирала очки. Он сжимал ракетку обеими руками наподобие того, как сжимают топор, и ожидал очередной подачи. В пятом гейме на счете 19-17 в ее пользу в оконце постучали. Возле площадки ожидала пара. Их время истекло. Кассандра повернулась к нему. Она почти не запыхалась.
– Мы не окончили.
Покинув площадку, Кассандра сняла со скамейки полотенце и вытерла лоб.
– Хорошо поиграли. – И она кивнула ему.
– Где вы так научились?
– Я с тенниса начинала, хотя это не совсем одно и то же.
Он поймал себя на том, что не сводит глаз с бугра мускулов на ее руке.
– А в теннис много играли?
– Достаточно, чтобы в свое время оплачивать занятия в школе бизнеса.
– Так вы им профессионально занимались?
– Пару лет. Высшее мое достижение – добралась до четверти финала в Форест-Хиллс. Удивительная череда побед. Меня определили тогда примерно сто восемьдесят шестой ракеткой мира, поистине звездный год! – Она рассмеялась, обнажив десны и великолепные зубы.
– А что же произошло в Форест-Хиллс?
– Крисси Эверт, в то время просто девчонка, обштопала меня как хотела. Я не смогла брать ее низкие мячи, и через сорок девять минут все было кончено. Я решила тогда полностью переключиться на занятия в школе бизнеса и бросить теннис.
Его ответом было сочувственное молчание.
– Ну, – решительно заявила Кассандра, крепко сжав его плечо, – а теперь пойдем поужинаем.
Она предложила маленький ресторанчик кварталах в десяти от клуба, и он покорно согласился, сказав, что идея прекрасная. Они встретятся у раздевалок через двадцать минут – время достаточное, решил он, чтобы успеть ухватить несколько минут в циркулярной ванне. Лежа в ней, он тер себе лоб и старался получить максимум удовольствия от бурления и кипения струй, со всех сторон бьющих в его тело. Ванна находилась рядом с клубным бассейном, где на мелководье плескалась парочка – мужчина и женщина смеялись и тайком тискались под водой. Судя по всему, нога мужчины гладила между ног женщины.
Наблюдать их возбуждение Питеру было неприятно, и он глубже погрузился в ванну, думая о Дженис.
Произошедшее с нею много лет назад до сих пор было живо в нем. Если возможно получать стимул к действию от чужого несчастья, то именно этот стимул он и получал, и теперь уже довольно давно. Каждое свое дело в суде он втайне посвящал ей, потому что ее обидчик был на свободе. В глубине души он считал себя ленивым эгоистом, и только Дженис давала ему ощущение правоты и силу противостоять, одному за другим, цепи преступлений. Без Дженис запал его начал ослабевать.
Он погрузился в воду так, чтобы только голова торчала над пенистым, дымящимся паром водоворотом. В какой-то момент ему почудилось, что сам он находится внутри собственной черепной коробки, кипения собственных мыслей – голова, а внутри – другая, сознание, без конца наблюдающее себя самое, контролирующее процесс самонаблюдения. Но вскоре он почувствовал, как разминается и расслабляется тело, становясь упругим и розовым, как испаряются ненужные мысли.
Перед тем, как встать в душ, он задержался перед зеркалом, мысленно убирая легкую дряблость бедер, подтягивая живот, так, чтобы яснее обозначились мышцы, и, щупая их, потом еще раз оглядел себя. Плечи мускулистые, отлично тренированы. Перспектива закончить вечер в постели с этой женщиной тут исключена, подумал он. Она, видать, себя ценит, а он не то чтобы очень к этой постели стремится. Он опять пощупал живот. Миллион лет назад, еще школьником, он мог за раз сделать четыре сотни седов, держа над головой двадцатипятифунтовые гантели. В постели он в свои семнадцать лет был неутомим, как машина.
Питер принял душ, почистил нос перед зеркалом, вытерся, оделся. Возможность столкнуться в выбранном Кассандрой ресторанчике с Дженис была ничтожной, если только какой-нибудь мужчина не пригласит ее туда. Он чувствовал свою вину, согласившись на этот ужин, и перекладывал вину на Дженис – весьма удобный психологический трюк, как понимал он и сам. А с другой стороны, в чем его вина, если речь идет всего лишь об ужине! Будь Кассандра помоложе и попривлекательнее, вот тогда виновность его могла бы оказаться оправданной. А так он был рад, что его не слишком к ней тянет, по крайней мере физически. Он озирался, чувствуя себя почему-то очень неуютно.
Входя в раздевалку в пальто и костюмах, члены клуба выглядели мужчинами, но, скинув с себя одежду и облачившись в шорты и футболки, они превращались в бледных и невзрачных подростков. Кое-кто из тех, чей вид был получше, явно искали здесь знакомства. Он мог бы незаметно и разнообразными способами, почерпнутыми из двадцатилетнего своего опыта, напомнить им правило клуба: раздевалка – не место для эксгибиционизма. Но большинство, как и он сам, были натуралами. Интересно, сколько из них изменяют своим женам?
Кассандра ждала его возле раздевалки. Она переоделась в строгий синий костюм, а в руке держала небольшой портфель.
– Похоже, вы зарабатываете больше моего, – сказал Питер.
– Возможно. – Глаза ее блеснули. – Так что ужин оплачу я.
К ресторанчику они подъехали на ее машине. Вот что ему действительно надо, решил он, так это посидеть дома, готовясь к завтрашним заключительным дебатам. Появился официант, и Кассандра сделала заказ.
– С тех пор как мы вышли из клуба, из вас слова не вытянешь, – сказала она. – Устали? Или ваше молчание – это тактический ход?
– И то и другое.
– Вы вообще тактик?
– Да нет, я человек простой. – Ему хотелось спорить. Слишком легко все складывалось. – Такой же, как все другие. Мне свойственны определенные желания, по большей части невыполнимые. И ошибок я делаю массу.
– Вы ведете себя так, словно я – одна из них. – Сказано это было спокойно и даже шутливо, а по тону ее он понял, что мужчин в ее жизни было много и ключик к ним она имела.
– Нет, вы не ошибка, Кассандра, и вы правы – веду я себя как полнейший и законченный осел! – Откинувшись в кресле, он ждал, когда подействуют первые глотки вина. Все, что остается ему теперь, – это извиняться перед красивыми женщинами в ресторанах. – Как ни смешно на это ссылаться, но у меня был утомительный день, и при всем моем желании развлечь вас мне трудно быть остроумным и забавным, словом, таким, – он бросил на нее многозначительный и, несмотря на извинение, агрессивный взгляд, – каким бы мне следовало быть в данной ситуации.