Кэйхилл видела, как смягчилось лицо пожилой женщины, почти застывшее в непроницаемой маске, и была ей за то признательна. Душу ее переполняло чувство вины: вот она, сидит с горюющей матерью, врет чего-то, притворяется, будто она всего лишь подруга, а на самом деле действует как следователь ЦРУ. Проклятая двойственность, подумалось ей. Вот она-то больше всего не давала покоя в ее работе: приходилось лгать, утаивать, сдерживаться, быть кем угодно, только не тем, кем ты на свет родилась. Казалось, на лжи основано все. Как хорошо прогуливаться по залитым солнечным светом тропинкам или улицам! Но не тут-то было: слишком многое проделывалось в тени да в укромных квартирах. Записки и послания, написанные шифром вместо простого и понятного языка, странные названия для операций, жизнь с оглядкой, с постоянной слежкой за каждым своим словом и подозрительностью к каждому, с кем доводится столкнуться.
— Мелисса, давайте просто устроим себе приятный обед, — сказала Кэйхилл. — Мне не стоило пользоваться нашей встречей, чтобы смягчить боль утраты своей лучшей подруги.
Пожилая женщина улыбнулась и закурила еще одну сигарету.
— Барри все время выговаривала мне за курение. Уверяла, что оно отберет у меня десяток лет жизни, а вот поди ж ты: я сижу тут, жива-здорова, дымлю как паровоз и говорю о своей следившей за здоровьем дочери, которая мертвым-мертва. — Коллетт пыталась сменить тему, однако миссис Мэйер оборвала ее: — Нет-нет, я хотела бы поговорить с тобою о Барри. Ведь с тех пор как случилось несчастье, не было никого, к кому бы я могла обратиться, кому открыться. Я очень рада, что ты здесь и что ты дружила с ней. Знаешь, не так-то много было у нее близких людей. Нрава была легкого, открытого, а вот… а все ж друзей у нее было очень мало.
Коллетт взглянула на нее недоверчиво:
— По-моему, наоборот. Барри была такая общительная, жизнерадостная, такая затейница.
— Думаю, тут было больше показухи, Коллетт. Видишь ли, Барри пришлось пережить много дурного, страшного.
— Я знаю, временами у нее случались неприятности, только…
На лице Мелиссы Мэйер появилась всезнающая улыбка.
— Тут не просто обычные, так сказать, нормальные неприятности, Коллетт. Боюсь, я в свою могилу буду сходить, сожалея об этих сторонах ее жизни, в которых есть и моя вина.
Кэйхилл стало неловко от столь очевидного намерения Мэйер покопаться в одном из хранилищ секретов, касавшихся Барри и ее. Тем не менее любопытство мучило Коллетт не меньше, чем неловкость, и она не сделала никакой попытки прекратить начавшийся разговор.
— Тебе Барри когда-нибудь рассказывала о своем отце? — спросила Мэйер.
Кэйхилл призадумалась.
— Пожалуй, да, только не помню, что и в связи с чем. Нет. Сомневаюсь, чтобы она вообще упоминала о нем.
На самом деле Кэйхилл не раз за годы дружбы с Барри Мэйер поражалась тому, что та избегает разговоров об отце. Она вспомнила, как однажды, еще в колледже, они с Барри и другими девушками заговорили об отцах и об их воздействии на жизнь дочерей. Участие Барри в беседе свелось всего лишь к едким замечаниям об отцах вообще. Тогда же, уже ночью, Кэйхилл спросила подругу о ее отце и наткнулась на простой ответ: «Он умер». Тон, каким Барри ответила, не оставлял сомнений, что она считает разговор оконченным.
Кэйхилл рассказала Мелиссе Мэйер про тот случай, и пожилая женщина кивнула. Взгляд ее устремился куда-то через весь зал, будто отыскивая место, где могли бы бросить якорь тягостные мысли.
— Нам незачем ворошить это, Мелисса, — сказала Кэйхилл.
— Нет, почему же. — Мэйер улыбнулась. — Разговор-то я завела. Отец Барри умер, когда ей было десять лет.
— Молодой, наверное, был, — сказала Кэйхилл.
— Верно, умер молодым, и… никто его не оплакивал.
— Не понимаю, — призналась Кэйхилл.
— Отец Барри, мой муж, был жесток и бесчеловечен, Коллетт. Когда я выходила за него замуж, то и представить себе такого не могла. Я была очень молода, а он очень красив. Жестокость его начала проявляться после рождения Барри. Не знаю, то ли он жалел, что ребенок встал между нами, то ли просто вылезла наружу какая-то извращенность, что сидела у него в натуре, только по отношению к ней был он груб и жесток, подавлял ее и физически, и психологически.
— Какой ужас! — прошептала Кэйхилл.