И вот я посетил Кашлина с Поглощаевым. Странно, но их история заинтересовала меня всерьез. Случается же такое с профанами! Почему бы и не попробовать? — думал я. — Времени — ешь — не хочу. Ну, не получится, так хоть с людьми новыми познакомлюсь, глядишь, и сам в этой «Долине» кем-нибудь пристроюсь. — Из телефонной будки я позвонил любовнице Шекельграббера, Марине Степановне Размахаевой, представился и напросился в гости ближе к вечеру. Потом пошел в отделение милиции, как на Голгофу. Двести долларов приятно грели карман и душу, но мысль, что с половиной сейчас придется расстаться, лишала жизненной потенции, а исчезнуть из поля зрения Квочкина выглядело бы просто глупостью: еще два десятка подобных «дел», и я — миллионер в рублях, а с учетом инфляции и везения, глядишь, мультимиллионер… и весь в рублях…
— Молодец, — похвалил Квочкин, пряча стодолларовую купюру почему-то в кобуру. — Выпьешь за упокой Шекельграббера и за мою изобретательность.
Что-то легла у меня душа к этому убийству, — сказал я. — Кстати, вчера у Поглощаева тоже украли документы.
— А нам, дурак, не сообщил, — сказал Квочкин. — И чем только люди перед смертью думают!
— Может, я всерьез займусь делом?
— Да брось ты эти игры. Тут свои законы и правила, а ты в них — как свинья в апельсинах.
— Но я уже принес неизвестную тебе информацию.
— Ну представь, ввяжешься ты, чуть что — тебя загребут, спросят: какого рожна лезешь? Ты ответишь: позвоните майору Квочкину, он объяснит. — А подать сюда Квочкина! По какому праву вы, товарищ майор…
Он еще долго разыгрывал этот спектакль одного актера, и только потребность выпить заставила его прерваться.
— Зачем же я буду подводить тебя? — сказал я. — Все-таки у меня удостоверение журналиста, я им всегда прикроюсь.
— Вот если б у тебя было удостоверение депутата!
— Дай посмотреть ваши материалы. Хочешь не хочешь, а мне еще придется беседовать с Кашлиным и Поглощаевым. Деньги нужно отработать хотя бы словесно, а я даже не знаю, в какой позе нашли убитого, и кто.
Квочкин достал из сейфа пухлый скоросшиватель и бросил мне.
— Ты что не пьешь? — спросил он при этом. — Пей, лысый, пей.
Пришлось «пропустить» для пользы следствия.
— Тут триста страниц! — сказал я. — Мне до утра не справиться.
— Хрен с тобой! Иди к Гальке-секретарше, пусть отксерит. — В дверях он нежно взял меня за локоть и добавил: — Только не говори никому, не надо…
Ксерокс сломался на тридцатой странице навсегда: не вынес, бедняга, что его заставляли работать на оберточной бумаге. Пришлось удовлетвориться одним началом, тем более конец я уже решил дописать сам.
До встречи с Мариной Степановной Размахаевой оставалось несколько часов. Я поехал в домжур, поменял на входе у знакомого «жучка» двадцать долларов и забрел в ресторан. Ужасно хотелось наесться до отвала, тем более у зиц-вдовы вряд ли предложат что-нибудь, кроме чая.
— Взаймы дать? — участливо спросил официант Саша.
— Дай столик в углу и отбивных штук пять, — отбивная для меня была самым знакомым деликатесом. О существовании других я, конечно, знал от нуворишей-гурманов и из меню, но на зуб не пробовал, хотя зубы были. Может, заказать тройную порцию омаров? Но съедобны ли они для желудка, испорченного овсяной кашей на воде? Да и есть ли на кухне? Чай, не в «Метрополе» сижу…
Отбивных мой аскетический организм вместил только две. Порядочный Саша незаметно переставил три нетронутые порции на другой стол и денег за них с меня не взял. Хорошо быть блатным! Но это благодатное время кончается прямо на глазах, честные Саши вымирают стадами, как динозавры, собираясь на кладбищах-толкучках… Меня потянуло в сон, но я кое-как справился, поспав минут пятнадцать в холле, и пожалел об этом: мог бы вздремнуть в метро. Потом пролистал двадцать страниц «дела»: осмотр места происшествия, поданный корявым языком и почерком, и показания старичка, чья собака обнаружила труп. Фамилия старичка была Заклепкин, был и адрес в «деле».
"Завтра навестим пенсионера", — подумал я и поехал к любовнице Шекельграббера.
Она жила в доме, у подъезда которого стояло с полсотни машин иностранных марок, а в подъезде сидел вахтер — бывший десантник (как можно было догадаться по остаткам амуниции), уже разжиревший от дремотного сиденья на одном стуле. Лучше б ему поставили кушетку. Хотя бы с бока на бок переворачивался. Он пустил меня без звука: не знаю, за кого принял, но скорее, поленился спрашивать, испугался, что придется вставать и загораживать дорогу.
Марина Степановна жила на первом этаже. Мимолетного взгляда на квартиру достаточно было, чтобы сообразить: хозяйка болтается без дела, но постоянный заработок имеет, потому что «надомница», то есть осыпает богатых друзей женскими милостями. Я подумал, что между ней и вахтером много общего: одна получила от природы красоту, а другой — здоровье и два метра без кепки, — и оба живут за счет подарков природы, как наследники несчастных родственников, отдавших чаду все хорошее.
— Заходите, хватит уже тереть подошвы о коврик, — пригласила Размахаева.
Мы прошли в комнату, которая имела такой вид, будто Размахаева все утро развлекалась, не покладая рук, ног и других частей только что отмытого под душем тела.
— Коньяку выпьете? Тут осталось на три рюмки.
— Спасибо, я уже пил сегодня по необходимости. Теперь у меня похмельный синдром. Я бы выпил воды или молока.
Мне поднесли и воды, и молока.
— Значит, вы — частный сыщик?
Я кивнул, но как бы в раздумье и не очень уверенно.
— По вам не скажешь. Вы скорее производите впечатление не частного сыщика, а приватизированного. Но это не важно для меня. Что вы хотите узнать? Задавайте вопросы на свою сообразительность, а я буду отвечать на свою.
Я растерялся, я совсем не думал, о чем спрашивать Размахаеву, а в кино и книгах такие сцены сами собой строятся: что надо — вмиг выясняется, и дело заканчивается постелью.
— Вы хоть прочитали протокол моего допроса в милиции?
— Нет, — сознался я.
— Плохо, так не годится работать, — попеняла Размахаева. — Вы же будете повторять вопросы, а я — повторять ответы. А жизнь проходит.
— У меня свои методы, — соврал я.
— Мне кажется, вы из кагэбэ, — решила Размахаева.
— Такой организации уже нет больше года, — ответил я.
— А куда же она делась?
— Ее переименовали.
— Так это названия нет, а не организации. Организация еще при Иване Грозном была.
— Почему вы решили, что я из кагэбэ?
— Должны же они как-то проявиться: в окно подсмотреть, телефон прослушать, письма прочитать — все-таки иностранный гражданин убит! Правда, из-за Шекельграббера международный скандал вряд ли возникнет.
— Почему?
— А кому он нужен? Кто его, кроме меня, жалел? Кому деньги давал — те зад лизали, отрабатывая, а остальные только плевали в спину: приехал, гад, нашей родиной торговать.
— Вы его любили? — спросил я.
Размахаева выпила рюмку коньяка, пустила вдруг слезу и сказала:
— Он звал меня Мунька.
— Кто такая Мунька? — не сообразил я.
— Ну, я вот Мунька в его представлении.
— Что за человек был Шекельграббер?
— Меньше всего он походил на американца в нашем представлении. Разгильдяй с небольшой лысиной. Сорил деньгами, угощал всех подряд, взаймы давал направо-налево.
— Может, он просто обалдел от здешней дешевизны?
— Нет, он скорее обалдел от того, как легко наши оборотистые подонки собирают деньги, ничего не делая. В Америке, говорил он, из-за одного процента прибыли конкуренты друг другу глотки перегрызут, а здесь и из-за ста с тобой никто разговаривать не станет. Но все-таки он был прирожденный разгильдяй, а не бизнесмен, иначе не полез бы в эту аферу с "Долиной царей".