— Какая же афера! Я увидел сегодня преуспевающее предприятие.
— Пока преуспевающее, но по большому счету — это несерьезно. Только при нашем бардаке оно способно приносить много бумажек, похожих на пестрые фантики. Кстати, не возьметесь мне растолковать, почему теперь на деньгах вместо Ленина рисуют какие-то узоры и трилистники ни к селу ни к городу?.. А в принципе, Кашлина с Поглощаевым ждет судьба Безенчука.
— Вы знаете что-нибудь об отношении Шекельграббера к компаньонам?
— Поначалу у них все складывалось гладко, но последние полгода он приходил ко мне расстроенным и говорил, что скоро они перегрызутся, как собаки, пора вынимать уставной капитал и сматывать удочки. Хотя деньги его мало волновали, ему не нравилось, что Поглощаев баламутит воду и в каждый разговор вставляет, будто один работает на износ, а паевые доли у всех троих равны, хотя работы там особой нет: подчиненные работают, директора только деньги считают и делят сообразно собственным интересам. А Шекельграббер дал фирме изначальный капитал, у компаньонов в то время запасных брюк не значилось. Даже я достала «Долине» трех клиентов, а Поглощаев — жмот — хоть бы в ресторан позвал!
— Почему именно Поглощаев? — спросил я.
— Он у них командует клиентами и ведет бухгалтерию.
— А что делает Кашлин?
— Дурака валяет. Кашлин — это Шекельграббер номер два, или наоборот. Мы учились на одном курсе, он нас всех и перезнакомил. Из него получился бы хороший ученый, если б не затрахала совдеповская нищета после перестройки. Вот скопит денег и опять в науку сбежит. Все-таки шесть языков знает парень. Кашлин придумал идею этого бизнеса и научно обосновал, — она усмехнулась. — Я чуть замуж за него не выскочила на третьем курсе, теперь жалею страшно. А вы женаты?
— Нет.
— Я люблю холостых мужчин: с ними проще и обмана меньше.
— Вы бы не могли прикрыть бедра халатом, — попросил я, — а то мне прямо не по себе. Все-таки живой я и к тому же сытый.
— Сытый кем?
— Сытый чем.
Она запахнулась, выпила, но стала еще соблазнительней. Она была из тех женщин, которые сводят с ума, одеваясь. Стриптизерша наоборот. (Какой-нибудь владелец теневого ресторана мог бы заработать неплохие деньги на этой моей идее.)
— Кто, по-вашему, позарился на жизнь Шекельграббера? — спросил я напрямик.
— Кто угодно, включая его жену, которую я никогда не видела.
— Естественно, она в Нью-Йорке.
— А вы проверьте, не прилетала ли она инкогнито?
— Зачем ей убивать мужа?
— Вы, наверное, Булгакова не читали? Иногда так бывает, что муж надоел, — объяснила она. — Мне, например, однажды сожитель надоел и я его в тюрьму отправила.
Я состроил удивленную физиономию.
— Написала начальнику паспортного стола, что живет мой закавказец без прописки на моей жилплощади — тогда с этим строго было. Но сожитель договорился с начальником полюбовно. Что делать? Я написала на начальника, что за взятки прикрывает бездомных закавказцев, моего в частности. Тут уж начальнику против воли пришлось его выселять за сто первый километр, чтобы свою должность и шкуру спасти, а сожитель перед отъездом побил меня до сотрясения мозгов, и его упекли за изнасилование. Ну, я выздоровела, и синяки зажили до свадьбы… Месяца три назад его выпустили по амнистии. Он ходил тут под окнами, пока я не велела вахтеру погрозить ему кулаком с обручальным кольцом на пальце.
— Он не мог убить Шекельграббера из ревности?
— Мог… И я могла… И меня могли. Но при чем тут документы?
— Вот-вот, документы. Может быть, искали какой-то конкретный компрометирующий документ, а в спешке похватали все подряд?
— Может быть. Мне он ничего не оставлял на ответственное хранение.
— Извините за нескромный вопрос, вам не приходило в голову, что Шекельграббер — шпион?
— Завербованный на телеигре "Поле чудес" в пользу страны дураков? — приходило и не раз. Раз пять примерно. Только за чем у нас шпионить? Мне кажется, сейчас зайди на любой «ящик» или на батарею ПВО, тебе и так все покажут, все расскажут и ксерокс сделают, если свои порошок и бумагу принесешь.
"Черт побери, — подумал я, — а ведь она патриотка в глубине души".
— С кем он дружил из иностранцев?
— Был у него собутыльник Андре Эпюр. Заходил недавно, спрашивал, кому вернуть долг Шекельграббера, какой из жен: мне, той, что в Нью-Йорке, или еще какой-нибудь?
— Чем он занимается?
— Пьет от радости, что фирма не отзывает его из Москвы.
— Может, как-нибудь поужинаем в ресторане домжура? — предложил я и поднялся.
— Кстати, вы не поменяете мне десять долларов?
— Только на две пятерки.
Она засмеялась:
— Теперь вижу, что вы не чекист: тот поменял бы, не задумываясь, и купил дочери куклу Барби в шопе. Ладно, телефон у вас есть. Надумаете пригласить — звоните.
В углу коридора я заметил миску.
— Вы держите домашнего зверя?
— Подарили как-то собаку, но мы с ней не ужились. У меня на собаку времени не хватало, и тявкала она ни к селу ни к городу.
Я остался за дверью.
Перед выходом сунул вахтеру пару сотен.
— Ты давно здесь?
— С месяц.
— А твой сменщик?
— Завтра он будет с девяти, мы через сутки…
Будильник заверещал в пять утра. Стоило определенного геройства поднять тело с кровати и передвинуть к ванной. Я уже забыл, что такое вставать по сигналу, разленился от безработицы и ничегонеделания, но надо ехать в Армянский переулок и поговорить с Заклепкиным, обнаружившим тело Шекельграббера. Пришлось уговаривать себя, так как организм, поработив разум, уверял, что к пенсионеру можно просто зайти в любое время суток и вовсе необязательно караулить его в подворотне.
Твердым духом я одолел ленивый организм и через час обнаружил Заклепкина: угадать в переулке пенсионера с собакой среди редких прохожих не составило труда. Минут пятнадцать я затратил на восхищение пуделем, который успел нагадить под тремя машинами. Я подумал, что и к машине Шекельграббера его привела нужда, а не собачий нюх.
Хотя прошло два месяца, старик много помнил: жизнь его явно обеднела на события.
— Вот здесь она стояла, припаркованная по всем правилам, — показал он.
— А вы не заметили чего-нибудь необычного? Следы у машины, сорок пятого размера? Кровь на снегу? Незнакомого прохожего в грузинской кепке? Тут, наверное, одни и те же по утрам проходят.
— Я же говорил оперу: ноги покойник поджал под себя.
— Ну да, я читал протокол. Что тут необычного?
— Водитель-то ноги на педалях держит, даже когда стоит, по привычке держит. Вот я и думаю: либо стоял он тут не один час, либо привезли его и усадили за руль, покойника-то.
— Может, ему дали по башке, а он рефлективно ноги поджал. Как по коленке молотком у невропатолога.
— Все может быть…
Проболтавшись с Заклепкиным до открытия продовольственных магазинов, я пошел в Сандуны, хотя мог отделаться звонком. В Сандунах работал банщиком мой знакомый — Леша. Он только принял смену и со шваброй в руках, в белом халате на потное голое тело выглядел комично. Расскажи кому из наших, что делает Леша в бане — прохода бы малому не дали. А ведь он…
— Чья смена была пятнадцатого марта? — спросил я.
— Моя, — ответил он. — А что?
— У одного мужика портмоне украли, слышал?
— Нет, — ответил он и показал на развешанные по углам таблички: "За несданные на хранение деньги, документы и ценные вещи администрация ответственности не несет".
— Если и украдут чего, то многие к нам просто не обращаются, — пояснил он, — понимают, что бессмысленно.
— Мой клиент не такой, — сказал я, — он бы вам за пробитый трамвайный талон глотку перегрыз, а тут документы.
— Наш брат банщик в основном пустые бутылки стережет, — рассердился Леша. — Ну и все остальное попутно. Сам понимаешь, лишний шум ни к чему.