Ступников был напряжен. Обдумывал каждое слово. Идти по тонкому льду — не самое приятное занятие.
Известие о смерти любовника повергло Татьяну в шок, который она снимала алкоголем. Она заставляла управляющего пить вместе с ней.
— Боишься, что я тебя отравлю? — усмехался бывший ухажер.
— Боюсь выглядеть дурой. Не люблю, когда на пьяную женщину смотрят трезвым взглядом.
— Если тебя спросят, зачем ты звонила покойному, что скажешь?
— Скажу, что по работе. Я бухгалтер, между прочим, и начисляла Гене зарплату. Мы крайне редко созванивались.
В беседке, где они засиделись до полуночи, гулял ветер. Запах реки смешивался с дымом от мангала. Ступников жарил рыбу на сетке. Жир обильно капал с тушек, шипел на углях. Татьяну затошнило.
— Думаешь, это он убил Гену?
— Кто? Самсон?
— Приревновал и убил. Насмотрелся, как мы… — она икнула и потянулась за водкой.
— Может, хватит? Тебе будет плохо.
— Хуже уже некуда… Гена убит! Теперь убийство повесят на меня. Повесят?
— В театре знали о ваших отношениях?
— Шила в мешке не утаишь. Кто-то наверняка пронюхал о нас с Геной, раз установил камеру. И этот «кто-то» сольет инфу в органы или мужу, если я откажусь платить. Шантажист с меня не слезет! У него такой козырь в руках, что…
Она махнула рукой и проглотила остаток водки на донышке рюмки. Качнулась вперед, навалившись грудью на стол.
— Меня загнали в угол. Бушинский мог нанять детектива, чтобы тот следил за мной. Эти парни своего не упустят. Сыщик решил получить и с заказчика, и с меня. Остричь сразу двух овечек. Чик-чик!.. И полна коробушка баксов!
— Тебе уже звонили по поводу денег?
— Как? Телефончик-то мой тю-тю…
Ступников задал вопрос, который крутился у него на языке.
— Бушинский наверняка ищет тебя. Вдруг он сюда нагрянет? Что тогда делать?
— Ты мужик или нет?.. Придумай что-нибудь…
— Здесь тебе оставаться нельзя.
— А куда мне идти? В гостиницу? К матери? Там меня в два счета сцапают. Мне страшно, Аркаша!..
— Кстати, твоя мать наверняка бьет тревогу. Будь я на месте Бушинского, первым делом позвонил бы теще.
Татьяна сжала пальцами виски и простонала:
— Боже! Этого только не хватало! У мамы сердце… Ей нельзя волноваться!
— Должен быть какой-то выход.
— Ага, — пьяно кивнула она. — Ты не знаешь Самсона. Он меня так просто не отпустит… прибьет и закопает вместе с Геной.
— Гену, скорее всего, уже похоронили.
Татьяна вздрогнула, шумно вздохнула и утерла пару слезинок. Страх за свою жизнь притупил все прочие чувства. Смерть любовника лишила ее иллюзий. Тот, кто пытался ее утопить, не шутил.
— Мне конец, Аркаша…
— Я тебя спрячу, но ненадолго. Сама понимаешь, рано или поздно Самсон догадается, что ты здесь.
На Ступникова накатило ощущение беды. Добром это не кончится. Его иногда посещало странное чувство, что всё окружающее ему чудится. Этот чужой дом, чужие собаки… чужие люди. Татьяна тоже показалась ему чужой. Даже его первая влюбленность в нее не более чем игра. Каждый в молодости переживает нечто подобное.
— Как ты обходишься без женщины? — вдруг спросила она. — Не жалеешь, что расстался с Верой?
— Нет.
— Завел себе подружку из местных?
— Это тебя не касается.
В другой раз Татьяна сделала бы ему выговор за грубость. Но сейчас она зависела от этого человека. И ссориться с ним было неразумно…
Глава 25
Бушинский затолкал Рассохину в машину и достал пистолет. Его лицо перекосилось от ярости.
— Дурачить меня вздумала?!
Круглый зрачок дула заворожил ее. Она перестала сопротивляться и обмякла.
— Я не понимаю…
— Ты комедию-то не ломай! Зачем тебе это понадобилось? Говори!
— Что?.. Что я сделала?..
— Дрянь!.. Какая же ты дрянь!
Он держал пистолет в правой руке, а левой рванул ворот ее красного платья. Ткань затрещала, оголилось плечо. Настя вскрикнула.
— Не ори! Выстрелю!
— Вас… вас посадят…
— Ты этого уже не увидишь. Маскарад затеяла? Я тебе покажу, маскарад! Я тебе покажу…
Он скрежетал зубами от злости, дуло пистолета прыгало перед носом Рассохиной. У нее перехватило горло от ужаса.
— Я ни в чем не виновата…
— Зачем ты вызвала меня на эту идиотскую выставку? Чтобы покуражиться?
— Я?! Я вас… не вызывала… я…
— А это что? — дергал он за висящий лоскут платья. — Что это, я спрашиваю?