И тут позвонил телефон. Я бросил газету на пол, потянулся за аппаратом, стоявшим на ночном столике, и ответил.
— Мистер Хуман? — спросил голос на ломаном английском.
— Да.
— Это Эмилио. Эмилио Магаццени.
— Слушаю вас.
— Мы с вами сегодня виделись мельком. Я работаю в мастерской. В мастерской Пичи.
«Элвис Пресли», — подумал я. Тот, в мастерской, кто, как мне показалось, заинтересовался мной.
— Мне нужно кое-что вам рассказать. Нечто важное.
Он говорил быстро, словно торопился. Может быть, звонил из магазина и беспокоился, что кто-то подслушает?
— Да, — протянул я. — Хорошо. А в чем дело?
— Через час в кафе «Флориан». — И он положил трубку.
Некоторое время спустя я сидел на красном бархатном диване в самом старом кафе Венеции. Вечер был слегка прохладным, сгущались тучи, и я предпочел сидеть здесь, а не на площади Святого Марка под круглыми солнечными зонтиками. Несколько веков горожане и приезжие приходили сюда, в небольшие интимные, своеобразно обставленные залы. К числу гостей относились лорд Байрон, Диккенс и Марсель Пруст. А теперь здесь сидел я, антиквар из Гамластана, и ждал Элвиса Пресли, который изготавливает античную мебель в подвальной мастерской. Что ему было нужно, и почему он был так скрытен?
По обеим сторонам от меня бронзовые женщины держали светильники, которые бросали мягкий свет на белые мраморные столы и росписи на стенах и потолке. В баре и зале было много посетителей. Туристский сезон был в полном разгаре.
Разнообразие языков, люди со всех концов света. Когда-то здесь превозносили Марко Поло после его путешествий в Азию, здесь чествовали торжествующих победы кондотьеров и адмиралов после сражений, в которых боевое счастье было на стороне знамен Венеции. Под аркадами площади крестоносцы запасались всем необходимым, прежде чем отправиться к Святой земле. Процессии, великолепные представления, казни, парады. Победы и поражения. Чего здесь только не разыгрывалось в течение веков. Крохотный Гамластан был тогда провинциальным захолустьем в той части света, о которой светская Венеция вряд ли слыхала. Но и на площади были свои проблемы. Бесчисленные наводнения заливали ее почти на метровую высоту — жуткое следствие парникового эффекта от загрязнений окружающей среды, отчего уровень Мирового океана рос в такт с таянием полярных льдов.
Неожиданно я увидел, что он стоит передо мной — в джинсах, блестящей куртке из черной кожи, с крестиком, видневшимся из расстегнутой рубашки. Погруженный в свои мысли, перенесшись на много сотен лет назад, я не заметил, как он появился. Он кивнул мне, уселся и заказал кока-колу.
Так и должно быть, подумал я. Точно так. Элвис Пресли пьет кока-колу. Меня снова поразило, насколько он похож на рок-звезду. На того Элвиса, что был еще молод, а не на вялого, тестообразного, с расплывшимся лицом. Было заметно, что он знает об этом сходстве и всячески подчеркивал его. Такие же бакенбарды, такая же прическа.
— Привет, Элвис, — сказал я. — Добро пожаловать.
Он улыбнулся. Напряженное, неуверенное выражение лица исчезло.
— Меня зовут Эмилио Магаццени, — непроизвольно вырвалось у него, и он протянул мне руку через стол. — Я работаю у господина Пичи, как вы знаете. Вернее, работал. Он ведь умер. — Эмилио замолчал.
Он достал пачку сигарет и вопросительно глянул на меня, но я покачал головой. Я не курю, по крайней мере сигареты. Иной раз, но только после хорошего обеда, могу выкурить сигару, не затягиваясь.
— Я слышал, что Леонардо умер. Печальная новость. Что же случилось?
Эмилио выжидаючи посмотрел на меня. Казалось, он не знает, говорить ему или нет. И он склонился над белым мраморным столом и тихо произнес:
— Он не умер. То есть, я хочу сказать, он не умер естественной смертью.
— Не умер? — Я удивленно посмотрел на Эмилио.
— Его убили.
Эмилио бросил взгляд через плечо, будто опасаясь, что кто-то будет подслушивать. Но ему не стоило беспокоиться — за соседним столиком сидела группа японцев, которые оживленно спорили над разложенной на столе картой Венеции. Чуть поодаль была пара молодых, которые не сводили друг с друга глаз, а у дверей несколько толстых немцев пили пиво из высоких стаканов и, краснощекие, смеялись своим собственным шуткам. Никто не подслушивал Эмилио Магаццени, никто не смотрел в нашу сторону.