— Обещаю, — сказал я. Однако это не сделает мою историю более достоверной. Андерс утонул. Пичи тоже. А главный свидетель отказывается даже сообщить полиции о себе. Кто мне поверит, если я приду с такой историей? Все будут исходить из того, что я пытаюсь спасти свою шкуру. Говорю, что моя мебель была напичкана наркотиками, но сам я ничего не знал, а все, кто мог дать показания, или мертвы, или боятся.
— Мне нужно идти, — сказал Эмилио и поднялся. — Я и так рисковал, встречаясь с тобой. И помни! я ничего не говорил. Чао.
— Погоди. Ты знаешь другого шведа? Историка по вопросам искусства, которого зовут фон Лаудерн? Леонардо говорил о нем что-либо?
Тот задумался. Затем отрицательно покачал головой.
Когда он ушел, я остался сидеть со своим недопитым кофе. Что мне теперь делать? Устроить очную ставку человеку из лавки, тому, в дымчатых очках? Хотя что с того? Он будет попросту все отрицать, а затем неизвестно, что со мной будет. Может, выудят и меня из канала. И то же самое будет с Эмилио Магаццени.
На следующее утро я проснулся поздно и с тяжелой головой. Ночь была беспокойной и полной сновидений. Андерс пытался утопить меня в узком черном канале между высокими фасадами, но я спасся, уцепившись за бюро. А на набережной стоял Леонардо и смеялся громким, заикающимся смехом, перешедшим в уверенный стук в дверь — принесли завтрак, который я заказал с вечера.
После двух больших чашек кофе и хрустящего кроассона я вышел на улицу. Солнце было уже высоко, но благодаря близости моря душно не было. Жизненные силы начали ко мне возвращаться; и хотя мне не удалось выйти на торговцев наркотиками и убийц, это не должно было помешать мне посмотреть город.
Я поднялся по крутым ступенькам к мосту Риальто, начинавшемуся сразу за моим отелем, миновал маленькие магазинчики, расположившиеся по обе стороны моста, и взошел на его верхнюю точку. Под сводом моста протекал Большой канал. Я смотрел на сверкающую — на солнце воду. Необычное это было зрелище. Похоже на широкую городскую улицу, на которой все машины и автобусы заменили лодками. Впереди слева широкие катера-автобусы причаливали к остановке. Пассажиры толклись с тем же безразличным, пустым выражением на лицах, как и в стокгольмском метро. Упирались глазами в газеты, смотрели в окна, не видя.
Изящные катера-такси цвета коричнево-блестящего красного дерева скользили мимо, гондольеры в соломенных шляпах с длинными красными или синими лентами ловко уклонялись от прибойной волны, мягко вели свои стройные черные гондолы с помощью полосатых, как карамель, длинных весел. С включенной сиреной шумно пронесся катер «скорой помощи», обогнав едва ползущую мусорную лодку. С широкой баржи несколько мужчин выгружали ящики с пивом и минеральной водой, составляя их на набережной.
Ряды фасадов отображали историю Венеции, с представлением всех стилей и архитекторов от Византии до Возрождения, от готики до барокко. Все переплеталось. Стокгольм обычно называли «Северной Венецией», во всяком случае раньше. Что-то в этом есть, особенно если учесть, какую роль для нас тоже играет вода; но я хотел бы, чтобы все муниципальные политики, которые разбазарили архитектуру и среду Стокгольма, имели хоть долю чувства стиля и утонченности, что отличает их коллег в Венеции. Здесь ничего не сносили, чтобы освободить место для банка-дворца или бизнес-центра из стекла и бетона; здесь, обращаясь к ночному небу, не пламенели бесчувственные неоновые вывески. Человек приспособился к городу и исторической среде, а не наоборот. Я вспомнил, что старый муниципальный советник сказал как-то в интервью, что он стремился изменить облик Стокгольма из политических соображений, разбив буржуазные традиции и систему ценностей. Однако теперь, на закате своих лет, увидев результаты, он раскаивается. Какое утешение!
Я продолжил прогулку, вернувшись к площади Святого Марка. Тьма-тьмущая жирных голубей. Увидев всех этих тетушек, продававших пакетики с желтыми кукурузными зернами, я понял пристрастие голубей к площади. Позировавшие туристы протягивали ладони, полные кукурузных зерен, а голуби гроздьями висели на них. Щелкали фотоаппараты, светило солнце. Где-то я вычитал, что голубей в Венеции вдвое больше, чем людей. Сейчас в этом сомневаться не приходилось. Официальной причиной благосклонности к воркующим птицам было то, что стая голубей с христианским крестом привела когда-то на это место основателя города; но я подозреваю, что тут были замешаны еще управление по туризму и производители фотокамер.