Я пожал плечами. Что я мог сказать?
— Я не знаю. И, может быть, мы никогда не узнаем. Но что-то во всем этом никак не сходится.
Возвращаясь домой и узнав не больше, чем до беседы, я все время думал об этом. Что-то никак не сходилось. И какое место в этой загадке занимала Барбру Лунделиус? Которая любила Андерса, но была с пренебрежением отвергнута им ради другой. Не говоря уже об Анне Сансовино. Женщине из Венеции, которая приходила и пропадала в снах Андерса, а затем появилась и тоже исчезла из моей собственной действительности.
В магазине мне пришлось оставить мысли о мистических дамах из Венеции и несчастных случаях на озере Вибю. Когда я подошел, группа японских туристов толпилась перед моими витринами. Оживленно болтая, они со смехом показывали на что-то. Я отпер дверь, и они вошли вслед за мной в магазин. Через полчаса я сбыл им весь мой раскрашенный мерцающей краской фарфор из Имари. Мне всегда нравился японский фарфор. В отличие от китайского, он очаровывал меня меньшей связанностью форм, которые в китайском в большинстве своем рассчитаны на европейский вкус, во всяком случае в фарфоре массового производства. Его отличает также богатство узора и раскраски с вкраплениями красного, голубого, зеленого цветов и золота.
Когда японцы ушли, из конторы появилась Клео. Она, видимо, как всегда, спала на стуле у письменного стола и теперь, медленно потянувшись и зевнув, подошла ко мне и стала тереться о ноги, глухо урча, как старая кофемолка, когда ее крутят кривой ручкой и она размалывает пахучие кофейные зерна. У этой кофемолки внизу такой выдвижной ящичек, в котором ссыпается из мельницы ароматный коричневый кофе. Но такие кофемолки сегодня уже почти никто не использует, поэтому выражение «урчать, как мельница» скоро исчезнет, не имея никакой, связи с повседневностью. Но я понял намек Клео. Для моей маленькой голодной Кошечки наступило время обеда.
Я прошел в контору за служившей дверью индийской шалью. Громко мяукая, Клео последовала за мной. Но мы были в равной степени разочарованы, когда обнаружили, что маленький холодильник был пуст. Там не было ничего, что могло бы соблазнить голодную кошку. Я посмотрел на пустой мятый тюбик из-под икры, лежавший на решетке холодильника в компании с увядшим пучком сельдерея и банкой томатного супа. Для спасения ситуации что-то следовало предпринять, и я знал, что именно. Продуктовый магазинчик неподалеку, как всегда, будет спасителем.
Когда некоторое время спустя с красной пластиковой корзинкой в руке я выбирал что-нибудь подходящее среди множества банок и упаковок, то почувствовал, как кто-то слегка постучал кончиками пальцев по моей спине. Я обернулся.
— Не видел тебя целую вечность. Где ты все пропадаешь?
Передо мной, весело улыбаясь, стоял Эрик Густафсон, мой коллега, живший наискосок через улицу. Друзья называли его «Ктоэто», потому что он знал все о всех. Больше, чем кто бы то ни было о ком бы то ни было, и часто о том, чего нельзя было найти ни в каких справочниках или биографиях.
— Это ты? — удивленно спросил я. — Собственно говоря, я-то почти все время был дома. А вот ты бываешь на таком количестве аукционов, что за тобой просто не уследишь. Я же выбрался только в Венецию на пару дней. Вот практически и все.
— О, Венеция! — закатил он глаза. — Совсем неплохо. Мы, простые, бедные, честные лавочники, торчим тут дома, в то время как ты развлекаешься за границей. А как ее зовут? — спросил он, хитро прищурив Один глаз.
— К сожалению, никак. Чистый бизнес. Я всего-навсего навещал поставщика.
— Ну, конечно, конечно, — засмеялся он. — Так отвечают, когда не хотят указывать доход в налоговой декларации. Кстати, знаешь, что раздобыл я, вынужденный иметь дело только о тем, что может предложить наша маленькая Швеция?
— Никакого понятия.
— Хиллестрема. Пера Хиллестрема. Неплохо, а? Сданную на комиссию старой полковничихой в Остермальме. Ты должен зайти посмотреть на картину.
— Охотно. Загляну минут через пять. Только накормлю Клео.
Чудной тип, этот Эрик, подумал я, укладывая в корзинку пару упаковок простокваши. Все так же экстравагантно одевается. Я глянул на него, уже стоявшего со своими пакетами у кассы. На нем был синий блейзер с большими золочеными пуговицами, из нагрудного кармана торчал яркий шелковый платок. Под канареечного цвета пуловером была надета светло-голубая рубашка, шея повязана пышным шарфом. Белые брюки и мокасины завершали наряд нашего квартального льва моды. Он шаловливо помахал мне украшенной перстнями рукой. Я ответил тем же. Кассирша недоуменно смотрела на нас.