— Интересно. — Я поставил поднос между нами на низенький столик. — Каким же образом он стал им?
— Строительство дворца сыграло роль заклинания «Сезам, откройся», во всяком случае, если мы говорим об искусстве и культуре в Швеции. По крайней мере катализатором их развития. Для его украшения и отделки Тессин и его преемники призвали множество иностранных мастеров и художников. Потребовалось почти сто лет для завершения строительства после пожара 1697 года. Именно в эти годы французская и европейская культура проникли в Швецию благодаря строительству дворца.
— И Хиллестрем был продуктом этого процесса?
— Во всяком случае, отчасти. У него, конечно, были свои талант и фантазия, но в то же время он работал под присмотром Тараваля. Это был один из выдающихся французских художников, работавших во дворце, и ему Тессин поручил создать для обучения местных шведских талантов художественную академию, позднее ставшую Королевской Академией художеств. А Хиллестрем начинал, собственно, как ткач. Он сделал, в частности, ковер под серебряный трон королевы Кристины в Королевском зале. Потом он поехал в Париж и стал учеником Буше.
— Того, что написал «Рождение Венеры»?
— Именно. Благодаря Карлу Густаву Тессину она висит сейчас в Национальном музее. Что интересно, Хиллестрем все более реалистически отображал в своих картинах действительность, и это имело огромное значение для наших представлений о конце XVIII века. Он рисовал, например, интерьеры в шахтах и кузницах, оставил после себя детальные изображения шведов в народных костюмах.
— Ты прочел мне целую лекцию, — улыбнулся я. — Бери еще печенье.
— Охотно.
— К вопросу об искусстве и музеях. Теперь перед тобой зеленый свет?
Он вопросительно смотрел на меня, будто не понимая, о чем идет речь.
— Я имею в виду назначение на пост директора.
— Рано еще говорить. — Гуннар Нерман выглядел озабоченным. — Хотя это и не исключено. Если бы не случившееся с Андерсом, не эта трагедия… Он был действительно достоин этого поста. Не то, чтобы я не хотел тоже занять его, но надо быть честным. Андерс был бы лучше. У него передо мной был плюс, и он заключался в том, что у него было больше терпения и интереса к персоналу. Это, к сожалению, не моя сильная сторона. Я хочу иметь результат, стремлюсь к тому, чтобы все делалось сразу, без массы ненужных разговоров. — Он улыбнулся и взял еще одно кокосовое печенье.
— Да, это была действительно трагедия. Я тоже много думал о случившемся. Потому что он ведь не умел плавать.
— В самом деле? Очень странно.
— Это связано с моральной травмой, пережитой им в детстве, когда он чуть не утонул. Я знаю, так как сам присутствовал при этом. Я, собственно, и вытащил его из воды.
— Не знаю, но алкоголь, наверное, сделал свое. Никто, впрочем, не перебрал в тот вечер. И меньше всех Андерс. К тому же у меня такое чувство, что он накачался еще чем-то. Но о мертвых, как говорили римляне, или хорошо, или ничего, — добавил он быстро. — К тому же все уже в прошлом.
— Я не знаю, — сказал я и посмотрел ему прямо в глаза. — Надеюсь, что это так, но не уверен.
— Что ты имеешь в виду?
— Мне кажется, что его убили. И я намерен выяснить, кто это сделал.
— А что говорит полиция?
— Утонул в результате несчастного случая.
— Трудно будет доказать другое, — легко заметил он и загасил окурок в стеклянной пепельнице, которую я поставил перед ним. — Он много выпил, ему стало жарко, он сбросил одежду и прыгнул в озеро. Потом — шок от холодной воды, судорога, и он идет на дно.
— Ты говорил с ним в тот вечер?
— Естественно. — Он с удивлением посмотрел на меня. — Ты тоже ведь говорил с ним.
— Но я с ним не ругался.
— Кто сказал, что я с ним ругался?
— Неважно. Но разговор был очень горячий, не так ли?
— Это наглая ложь. Не знаю, кто пустил ее, но это неправда. Наоборот, мы заключили, так сказать, мир. Мы констатировали, что только один из нас может унаследовать пост Свена, и договорились принять выбор. Кто бы из нас ни стал шефом, другой обещал сотрудничество. Ясно, что Андерс несколько поорал вначале, обвиняя меня, но потом успокоился.
— Обвинял в чем?
— В том, что будто бы на мою диссертацию оказал влияние итальянский студент. Якобы я передрал какое-то забытое итальянское исследование. Но эта мысль была настолько чудовищна, что он сам это понял.
— То есть вы ругались до того, как он исчез?
— Ты что, думаешь, что я убил его? Утопил здоровенного крепкого парня как котенка в озере? — Холодная улыбка застыла на губах Гуннара Нермана. — Убил, чтобы он никому не рассказал, что моя диссертация — это обман? И что мне выгодно было устранить ближайшего конкурента, чтобы получить место шефа Шведского музея? Это ты хочешь сказать?