Стив сердечно пожал мне руку и принялся расправлять бабочку перед зеркалом, готовясь идти домой к своим кошкам. У меня кошек не было. Не было даже бабочки. Все, что у меня было, — это наполовину написанная книга, которую мой агент считал никуда не годной и про которую мой издатель сказал, что она будет нарасхват. Ну что ж, — думал я, выходя на улицу, — может быть, они оба окажутся правы.
Тем же вечером, вернувшись домой, я припомнил в деталях обе встречи. Всякий раз, когда я уходил от Стива, я терял какие-нибудь иллюзии. Автору вовсе не нужен издатель, который хвалит книгу, если он хвалит ее не по делу. И совершенно ни к чему агент, который сбрасывает вас со счетов только потому, что вы не сумели погубить столько деревьев, сколько Том Клэнси. Зачем нужна агентша, если ее хочется придушить после каждой встречи? Думая об этом, приходишь к выводу: единственные друзья автора — это он сам и его слова. У большинства писателей жизнь не очень яркая, они не смогли бы быть такими, как Клайд и Фокс, даже если бы попытались. Они обычно не умеют жить. Но я думал не о других, а о себе. Все, что мне оставалось — это писать. А если личная жизнь автора, какой бы жалкой она ни была, исчезает вовсе, то это обязательно скажется на книге.
XXII
Той же ночью я принялся строчить. Стиву нужно побольше страниц? — Я ему накатаю. Сильвии не хватает в моем романе действия? — Я ей дам действие. Но прежде, чем дать действие, надо было разобраться с героями. Теперь я чувствовал себя полным хозяином по отношению к Фоксу и Клайд. Мог закончить роман, не дожидаясь реальных событий, пользуясь только своей фантазией. Все равно читатели решат, что это вымысел — так зачем мне быть летописцем их дурацких шуточек? Они — персонажи, и должны знать свое место. А я — автор, и могу заставить их делать и говорить все, что захочу. Наверное, Клайд была права. Наверное, я действительно разрушаю их жизни. И что у меня за работа! — думал я с кривой улыбкой. Я должен разрушать чужие жизни, чтобы создать жизнеподобных персонажей. Но это надо было сделать. И, кроме того, я скучал по ним. Почти тосковал, понимая, что возможно, мы больше никогда не увидимся.
Я решил начать с Фокса. У меня в ушах буквально звучал его голос, я слышал фразы, которые он произносил во время наших разговоров.
Пусть он будет пациентом психушки. Я напишу его внутренний монолог. Я чувствовал себя почти что Фолкнером, отпускающим свой рассказ на волю ветра. Или нет, я чувствовал себя скорее как Макмёртри, который написал двести скучнейших страниц, прежде чем работа у него пошла по-настоящему. Или нет, — отшельником Сэлинджером, который забирался в головы реальных людей, а потом выкидывал их из своей жизни и приколачивал их сердца и души к листу бумаги миллионами ударов по клавишам. Я чувствовал себя Фоксом со всеми его фокусами, и я не испытывал к нему никаких чувств. Я распрощался с Фоксом, написав монолог в технике потока нервозности. Этот монолог он произносил в психушке.
Вот он:
Психушка — вовсе не такое романтическое место, как его расписывают. При слове «психушка» людям в голову обычно приходят такие имена: Эзра Паунд, Винсент Ван Гог, Зельда Фитцджеральд, Эмили Дикинсон, Сильвия Плат. Но, во-первых, не все они там побывали. Да, всем им именно там и было место, но ведь это можно сказать чуть ли не о каждом. Эмили Дикинсон, насколько я знаю, никогда в психушке не бывала. Она, правда, вообще нигде не бывала. Выходила только в свой садик, выгулять пса Остина. Но если бы она зашла в психушку и побеседовала там пару минут с докторами, назад ее бы уже не выпустили. Может быть, она и смогла бы там писать, но выйти оттуда она бы не смогла никогда, это точно. Что касается Ван Гога, то он действительно в психушке сидел. Ему там разрешили держать собственного кота и работать, и он написал несколько отличных картин. Закрыли его, кстати, за то, что он крепил зажженные свечи к полям своей шляпы, когда писал «Ночное кафе». В наши дни истинные ценители искусства — японские страховые компании — оценивают его работы в миллионы долларов. Про Сильвию Плат я почти ничего не знаю, кроме того, что она писала хорошую прозу и, может быть, великие стихи, а потом вдруг засунула голову в духовку и умерла. Так что отправлять ее в психушку было уже поздно. Все решили, что она давным-давно сошла с ума, но потом оказалось, что вторая жена ее мужа тоже покончила с собой, и тогда люди стали думать: а может, с Сильвией-то все было в порядке, а психом был этот ее долбанный муж? Ну то есть, если у мужика две жены подряд кончают с собой, то люди, которых еще не засадили в дурдом, обязательно решат, что он или полный псих, или, по крайней мере, какой-то полудурок. Про Эзру Паунда я вообще ни черта не знаю. Знаю только, что он ненавидел евреев и что, сидя в дурке, он писал неплохие стихи. Дальше. Гитлер и Ганди. Обоим им было место в психушке, хотя и по совершенно разным причинам — и оба они психушки избежали. Вместо этого они провели некоторое время в тюрьме, а это лучше, чем быть в психушке, если, конечно, не брать в расчет того, что из тюрьмы можно выйти с дыркой в заднице размером с грецкий орех. Можно сказать, что и Гитлер, и Ганди — два полюса человеческого духа — оба нашли себя в тюрьме. Когда тебя лишают свободы и все мечты кажутся недостижимыми, ты берешься за писательство. Гитлер, который ненавидел евреев почти так же сильно, как Эзра Паунд, написал книжку «Майн Кампф», которую тут же перевели на четырнадцать языков. С таким багажом он стал бы желанным гостем в литературных салонах, если бы только захотел. Правда, по-моему, как писатель он в подметки не годится Анне Франк. Ганди сидел в тюрьме в Южной Африке и слушал, как толпа скандирует: «Повесим Ганди на апельсиновом дереве». Он там чего-то писал, но главное не это, а то, что он кое-что понял в тюрьме. Понял, что пора завязывать с жизнью яппи-адвоката, имеющего английское образование. Пора менять и одежду, и душу. Но никто не знает, как эти двое — Ганди и Гитлер — повели бы себя, если бы их заперли вместо тюрьмы в психушку. В тюрьме-то все пишут, а вот попробуй пописать в психушке, где психиатры накачивают тебя колесами, от которых чувствуешь себя потерянным навсегда. Если уж речь зашла о потерянных, то надо вспомнить Зельду Фитцджеральд. Ее поместили в какой-то «санаторий», который, вообще говоря, не был психушкой в точном смысле слова, хотя там в холле висели объявления типа: «Сегодня вторник. Следующий прием пищи — обед». Зельда обычно пила не только за обедом, и за это ее поместили в санаторий в Эшвиле, штат Северная Каролина. По иронии судьбы санаторий в Эшвиле, то есть в Пепельном Городе, однажды ночью сгорел вместе с Зельдой Фитцджеральд и всеми прочими проживавшими там безнадежниками. Меня всегда удивляло, почему это Господь Бог так часто насылает пожары и прочие кары небесные на санатории и психушки. Ведь это все равно, что подрезать школьный автобус. Как бы там ни было, но так уж оно вышло: санаторий в Пепельном Городе обратился в пепел. Но прежде, чем в наш разговор вмешалась Зельда и все запутала, я говорил о другом. Я говорил о том, что психушка — это вовсе не то место, где проживают интересные аскеты с тонкой душевной организацией. Там не одни Ван Гоги с котами, там все гораздо грязнее и печальнее. Там гораздо больше людей, которые ходят за вами, вытащив кое-что из штанов, и спрашивают: «Мама, а что я такого сделал?» — такими страшненькими фальцетными голосами. И то и дело вскрикивают, как птички. И мастурбируют. Дилан Томас тоже любил это дело, был большим мастером по этой части, но все-таки его не закрыли в психушку, хотя, бог свидетель, ему было там самое место. И Брайану Вильсону там было место, хотя страшно подумать, что стало бы с «Бич Бойз», если бы Брайана Вильсона отправили в дурку. Из всех этих ребят настоящим ныряльщиком был только Деннис Вильсон. И вы знаете, что с ним случилось? — Он утонул! Говорят, что те, кто переплывает Ла-Манш, всегда тонут в собственных ваннах. Однако я заболтался. Психиатры, разумеется, назвали бы этот рассказ бессвязным бредом. Все дело вот в чем: как определить, что человек псих, если половина человечества — это психи? Вся проблема в том, что это неправильная половина. То есть, я имею в виду, разве можно сказать что-то важное, если говорить по существу дела? Разве ребята вроде Йейтса, Шелли или Китса — а всем им было место в психушке — говорили что-то по существу дела? Какое может быть у дела существо, если по нему говорить? Может быть, существо дела состоит в том, чтобы показать какому-нибудь психиатру с девятисантиметровым членом, что ты человек надежный, разумный и основательный? Но подождите! — я еще не добрался до Иисуса. Рано или поздно любой пациент психушки приходит к Иисусу. И это очень хорошо. Я вам открою маленький секрет. На самом деле Иисус не разговаривает с футбольными тренерами. И не разговаривает с проповедниками из телевизора. И не разговаривает с политиками-святошами, пасторами, христианскими атлетами и тому подобными богобоязнен