— Ну? — спросила она. — Есть желающие?
Где-то в глубине ночи статуя из парка подняла руку — это был я. Этого и ждала Клайд. Она подошла ко мне, огибая стол, как сомнамбула. Вскоре я оказался на полу со спущенными штанами, а ее голова — на моих чреслах. Она заглотила мое мужское естество, как некий хищный зверь из африканской саванны. Она обхватила руками мои ноги, я успел увидеть вспышку ее глаз, и ее голова начала двигаться вверх-вниз, как у робота. Я бы, конечно, достиг райских кущей очень быстро — но в какой-то момент, когда ее голова была внизу, я успел заметил, что за окном кто-то стоит и смотрит на нас. Я приподнялся на локтях, чтобы разглядеть, кто это. Это оказался Фокс. Он был в каких-то странных темных очках, наверное, в приборе ночного видения. От этого зрелища, конечно, мог пропасть всякий аппетит, но тут Клайд перешла к новому приему, и я забыл обо всем на свете. Я почувствовал, что она забрала в рот мою мошонку и принялась медленно и беспощадно вращать головой — сначала в одну сторону, а потом в другую. Я уронил голову обратно на пол и закрыл глаза.
Затем случилось сразу несколько вещей. Я почувствовал дрожь во всем теле и понял, что через секунду мои заложники вырвутся на волю, и одновременно у меня в голове назойливо задребезжал звонок. Я никак не мог понять, откуда идет этот звук и почему он не кончается. Я понимал только одно — что я сам кончаю. Видимо, решил я, половой акт был такой, что под конец пошли слуховые галлюцинации. А потом я стал различать голос, который шел из домофона:
— Уолтер, ты дома? Открой! Это я, Клайд!
Я, все еще в полусне, доплелся до двери, нажал на кнопку, а потом открыл замок. Она вошла и посмотрела на меня с большим удивлением.
— Почему ты так тяжело дышишь, Уолтер? Ты здоров? — спросила она.
— Здоров. Я просто… ну, просто я как раз о тебе думал.
— Только думал, больше ничего?
— Да нет, все в порядке, — отвечал я, начиная приходить в себя. — Просто давно тебя не видел, сильно соскучился.
— Пойдем-ка погуляем! — сказала она.
— Погуляем? Да ты что, сейчас два часа ночи!
— А что, у тебя есть еще какие-то дела?
Мы вышли. Шли некоторое время молча, обозревая ночные виды. На улицах оказалось больше народу, чем я ожидал: одинокие прохожие, шпана, потерявшиеся дети — постоянные жители ночи. Клайд вдруг взяла мою руку и слегка ее пожала — и все сразу стало на свои места. Но потом я снова почувствовал себя, как во сне. Я поймал себя на мысли, что не могу понять: действительно ли я иду с ней вместе по ночным улицам, или все это происходит в моем романе? Мы шли дальше, и в моей голове всплывали новые вопросы. Может ли плохой человек написать сильную книгу? Может ли холодный, обессиленный, эгоистичный человек, не способный ни на какое теплое чувство, изловчиться так расставить слова, чтобы задурить голову всему свету и заставить его поверить, что он написал честный, полезный, даже выдающийся роман? И я осознавал, что ответ на оба вопроса один: да, может. И тогда возникал третий вопрос, ясного ответа на который у меня пока не было: а не превращаюсь ли я сам — быстро, безнадежно и неумолимо — в этого самого человека?
Мы подошли к знакомому углу, где некогда был бар под названием «Единорог». Теперь от него не осталось даже вывески. На ее месте красовался плакат:
Нет, я все-таки не совсем еще превратился в ледышку: я вдруг почувствовал, как вздрогнуло сердце Клайд. Ну что ж, если бы мы даже знали, что именно тут откроется, то что же мы могли поделать? — подумал я. Нравится нам это или нет, тут остается только смириться. Такие плакаты — знамение времени, ничего не попишешь.
Но, как нам вскоре предстояло убедиться, этот плакат указывал на нечто большее, чем корпоративная алчность. Это был знак приближения событий, покрывших славой наш триумвират, это была отметка высоты духа, на которую способна подняться наша безумная и хрупкая троица. Зеленый, как ядовитый туман над болотом, этот наглый рекламный плакат говорил о нашей скорой погибели.
XXIV
Мне кажется, здесь никогда ничего не изменится — ни в Нью-Йорке, ни вообще в этом бесконечном, тошнотворном невымышленном мире. Серьезные изменения для вида хомо сапиенс мне представляются невозможными. Как насекомые, мы строим свои дома-муравейники, а время, террористы и термиты работают, чтобы их уничтожить. Как муравьи-листорезы, мы сооружаем наши шоссе, которые соединяют места настолько похожие друг на друга, что нет смысла вообще куда-то ехать. Как бобры, мы строим мосты, чтобы было с чего кинуться вниз головой, если дела пойдут не очень хорошо. Наверное, это последнее мне и следовало сделать после того, как мы с Клайд увидели плакат «Старбакса». Но я с моста кидаться не стал. Я хотел жить, я хотел пить, я хотел закончить свой «Великий армянский роман». И надо сказать, что в конце концов я его закончил. Но и это не привело к серьезным переменам в моей жизни — совсем нет. Это принесло только несколько бессмысленных, призрачных изменений, которые все, и я в том числе, почему-то считали важными. Не были они важными и никогда не бывают.