Я, конечно, не помнил, но согласно кивнул головой.
– Я Вам говорил, что заниматься холодным ядерным синтезом очень опасно. По всему миру учёных, занимающихся этой проблемой, уничтожают. Я пошёл на это только потому, что институту очень нужны деньги. Вы же знаете, что творится в науке в нашей стране. Мы занимаемся фундаментальной наукой, не прикладной. Хотя в конечном результате именно мы двигатели прикладной науки. Но те, кто реформирует и финансирует науку, это не очень хорошо понимают. Им лишь бы уменьшить затраты да продать то, что можно продать.
– Вы же – стратегически важный институт, уж Вам-то жаловаться на малое финансирование! – прервал академика Иван.
– У нас исследования очень дорогие. Сотрудников нужно сохранить, я никого не могу сократить, несмотря на все распоряжения сверху. Это же уникальные специалисты. Они нужны здесь и заграницей, больше нигде. Сокращу – уедут или сопьются, или ещё что-нибудь, о чём даже страшно подумать. Нет, я в ответственности перед людьми. И перед наукой. Я не имею права закрывать темы, которые сейчас не дают экономического выхлопа. Да и в ближайшие годы не дадут. Но они обязательно внесут свою лепту в поступательное движение науки вперёд. Без них она, в крайнем случае, остановится. Замедлится же точно. Разве Россия в современной ситуации может себе позволить останавливаться, когда она и так уже повсюду отстала? Ей ускоряться надо, а не замедляться. Иначе – смерть стране. Без фундаментальных наук великих держав не бывает.
– Если я Вас правильно понял, Вы хотите закрыть институт холодного ядерного синтеза? – спросил я директора.
– Я хочу совсем прикрыть эту тему, – сказал он, – я согласился на эту авантюру, которую как академик РАН обязан считать псевдонаучной, только из-за Ваших денег и из большого уважения к Дмитрию Петровичу, который был просто одержим этой идеей.
– Вы действительно считаете эту идею ненаучной? – я услышал в словах директора сомнение в общей «линии партии», и захотел, чтобы он определился со своим отношением к этой идее, произнеся «да» или «нет».
– Я обязан её считать таковой, – только и ответил он.
– Дмитрий считал теорию холодного ядерного синтеза чуть ли не самой перспективной, – попытался я опять услышать конкретный ответ на свой вопрос.
– Дмитрий был великим учёным, и, как любой гений, он смотрел далеко вперёд. И видел там, где большинство ничего не видят. В данной ситуации я не могу ни согласиться с ним, ни опровергнуть его. Последнее было бы нечестным по отношению к нему. Но закрыть эту лабораторию просто необходимо. Ради безопасности людей. Мы живём в век доллара, нефти, газа. Ядерная физика жива только благодаря своим военным наработкам и атомным станциям. Во времена Советского Союза атомная энергетика развивалась семимильными шагами. Сейчас же по всему миру закрываются атомные станции. Строящиеся станции под вопросом. Ведь атомная энергия – небезопасная. Но я уверен, что её опасность преувеличена и намеренно умножается: то Чернобыль, то Фукусима. Нужно не закрывать атомные станции, а работать над усилением их безопасности. Слава Богу, мы пока что в этой области впереди Соединённых Штатов и Европы. Но это пока. Пока есть заказы и Росатом на коне. Но мы-то не Росатом, мы – научно-исследовательский институт, который занимается ядерной физикой фундаментально.
– Стране нужны альтернативные источники энергии, – сказал я, когда Семён Викторович замолчал.
– Конечно, нужны. Стране. Но не тем, кто управляет президентами и получает доходы от нефти и газа. В мире накопилось достаточно технологий, но им нет хода. Патенты скупаются корпорациями и хоронятся. А холодный ядерный синтез – это же алхимия, это же то, что ищет человечество в течение веков. Но не находит. Потому что понимание того, что это такое, приведёт к обрушению всей современной науки. Человечеству опять придётся вернуться к признанию эфира. А это недопустимо.
– Почему? – спросил я, с интересом глядя на академика Шмакова. Меня заинтересовал этот человек, который, как учёный, не мог не признать перспективность разработок, но как директор института, академик, должен был от этих разработок отказаться. Хорошо, что хотя бы не клеймит.
– Почему? – в тон мне переспросил он. – А почему, как Вы думаете, Эйнштейн, признававший эту теорию, «закрыл» её для науки? Почему Тесла не оставил подробного описания многих своих разработок, свидетелями существования и работы которых были его современники? А ведь все они были сделаны с учётом эфира. Конечно, первое, что лежит на поверхности, – это доминирование нефтедоллара. Эйнштейна купили банкиры, Теслу, возможно, запугали. Но сколько усилий тратится, чтобы эфир для науки по-прежнему оставался эфемерным! Нам не дают даже предположить, что он существует, не то, чтобы разрабатывать эту теорию! Как будто чья-то очень сильная рука не подпускает человечество к тайнам эфира. Сколько натворил атом! Сколько ещё натворит! Ведь его колоссальную энергию, которой хватило бы на всё человечество, используют в первую очередь в военных целях. Атомные бомбы способны уничтожить Землю. Эфир же способен уничтожить всё сущее. Может быть, поэтому эта тема закрыта до поры до времени, до тех пор, пока человек научится хранить, а не уничтожать. Возможно, планета уже переживала «эфирные» катастрофы, следы которых можно увидеть на самой Земле, но Вы никогда не найдёте их в исторических источниках. Потому что это сделал эфир, а его нет и быть не может.