– Прежде чем выносить вердикт, я бы хотел всё-таки взглянуть на лабораторию, – предложил я отравиться туда, вставая из-за стола. Академик Шмаков, Виктор и Иван поднялись вслед за мной, и мы отправились в другое здание.
По дороге директор рассказывал о других лабораториях, мимо которых мы проходили, о проектах, которые там разрабатываются. В его голосе я одновременно слышал и гордость за науку и институт, и боль, граничащую с разочарованием, что наука уже не та, возможности не те, сотрудники слабее.
– А Вы знаете, Олег Петрович! – обратился он ко мне, когда мы шли по очередному переходу, соединяющему два здания. – В девяностых наш институт чуть не закрыли.
Я с интересом посмотрел на него, продолжение не замедлило себя ждать.
– Тогда многие НИИ были закрыты. Финансирования не было, а зарабатывать сами ещё не умели. Да и сложно научиться зарабатывать, когда занимаешься фундаментальной наукой. Чудом выжили, многие тогда нам помогли. Ваш отец, например. Мэр дал хорошие деньги на разработку темы по радиобезопасности Москвы. За счёт этого и другие проекты мы смогли сохранить. В общем, пронесло. Уж если тогда выжили, теперь нам уже ничего не страшно.
При последних словах Семён Викторович рассмеялся, вроде бы и весело, но не было лёгкости и искренности в его смехе. По-видимому, всё-таки есть чего бояться.
– Вот мы и пришли, – сказал он, когда мы вышли из лифта, поднявшего нас на пятый этаж пристроенного к главному зданию корпуса, и оказались перед большой металлической дверью, отделявшей холл с лифтами от остальных помещений на этаже. Дверь была опечатана. Справа от двери висела вывеска: Институт холодного ядерного синтеза.
– Я велел опечатать дверь, ведь сейчас здесь никто не работает, – произнёс академик, срывая бумажку с печатями.
Лаборатория, названная громким именем «институт», занимала целый этаж и состояла из десятка кабинетов, напичканных разной аппаратурой. Мы переходили из комнаты в комнату. Казалось, экскурсия заинтересовала не только меня, но и Ивана. Мы с ним внимательно рассматривали всё, что видели. В отличие от Виктора и академика Шмакова.
Однако сколько бы я не осматривал помещения, не смотрел на окружающие нас предметы, мебель и приборы, воспоминаний не было. Но вот что было удивительным: я знал, как работает тот или иной прибор. Мне достаточно было взгляда на него, коснуться его кнопок, и я понимал, куда нужно нажать, чтобы включить. Я пытался вспомнить хоть одно событие, когда я здесь был раньше, когда работал с этими приборами, какие люди были вокруг и у меня ничего не получалось. Я мог легко восстановить в своей памяти знания о приборах, но не сами приборы, я их не помнил, я просто знал, как на них работать.
В кабинете директора лаборатории, то есть моём, я обратил внимание на шкаф, снизу доверху заполненный книгами за стеклянными дверцами. Многие из книг, по-видимому, были изданы ещё в начале прошлого века, потрёпанные корешки и характерные для старых книг тиснение и шрифты говорили об этом. Библиотека меня заинтересовала, я попросил разрешения перевести её в дом. Академик Шмаков не возражал, книги принадлежали Дмитрию Петровичу, он сам собирал их, отдавая немалые деньги букинистам. Виктор тут же позвонил кому-то и договорился о перевозке книг.
– Завтра утром книги будут у тебя дома, – только и сказал он.
– Пусть прихватят ещё все имеющиеся в лаборатории бумаги и скопируют данные с компьютеров, – велел я, понимая, что записи разработок могут оказаться не менее важными, чем старые фолианты. Кроме того, может быть, они помогут мне хоть что-нибудь вспомнить.