…Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?
Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.
Как-то так… Но и к своим легким любовным победам на скрипучей общажной кровати будущий убийца Хрущева привык довольно быстро. Студентки-филологи, как правило, делились на две категории: первые — это провинциалки, приехавшие в поисках лучшей жизни в Москву. Простоватые, наивные, восторженные. Для них молодой автор, который печатается в столичных журналах, пусть это даже «Советская милиция», уже окружен ореолом романтики намечавшегося рассвета «шестидесятых». А уж автограф под дарственной надписью поперек заглавия собственного рассказа или повести в суперпопулярном в СССР литературном журнале «Новый мир» сшибал барышень с ног окончательно. И также верно срывал с них чистое, но непритязательное, без привычных уроженцу Москвы XXI века изысков, нижнее белье трикотажной фабрики «Большевичка».
Представительницы второго типа барышень — коренные москвички, обычно дочери влиятельных партийных и общественных функционеров средней руки. Снобизм сквозил в каждом их взгляде и жесте. Тут, прежде, чем ударить сногсшибательным — в прямом смысле, литературным калибром, приходилось повести очередную даму сердца в театр на модную постановку, в ресторан, постранично цитировать полуподпольные романы «12 стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова. Но окончательно таяли барышни от мистического романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Ну, а уж потом — номер «Нового мира» с автографом поперек заголовка рассказа и яростный ритмичный скрип старой общажной кровати… Кстати, у этих светских львиц Москвы трусики уже были шелковыми, заграничными…
Влад даже завел своеобразный ритуал: добившись близости, а потом выпроводив очередную экзальтированную студентку или «окололитературную даму» он выпивал заранее заготовленную бутылку пива. А пробку не выбрасывал, а прибивал к быльцу кровати, своего любовного поля боя — в ознаменование очередной победы.[1]
В принципе, Владу в СССР 1955 года вполне понравилось — жизнь налаживалась. Гонорары за рассказы и повести — особенно для молодого начинающего автора, выглядели баснословно! Они были сравнимы с зарплатами какого-нибудь профессора или академика. Все-таки, в первой в мире стране победившего социализма к авторскому праву относились весьма трепетно: выплачивали все до копейки и в срок. И никакого обмана, «серых схем» — иначе подобная возня сразу же вызовет пристальный интерес советской прокуратуры и ОБХСС. Такое положение дел для выросшего в Москве XXI века и привыкшего к различного рода махинациям под прикрытием «бизнеса» и «свободы экономических отношений» молодого парня не могло не радовать.
К тому же Влад чисто интуитивно, но по-своему блестяще угадал конъюнктуру читательского рынка в СССР. В огромной стране особых развлечений не было. Радио и только зарождающееся телевидение не могли дать людям пока что ярких впечатлений. Да и как передать эти яркие впечатления, если и телевидение в те времена оставалось черно-белым⁈ Театральные постановки: спектакли, оперетта, опера, балет тоже оставались искусством не для всех.
Самодеятельность? Ну, это, скорее, для колхозников, а вот городским жителям, доля которых в конце 1940-х и 1950-х значительными темпами росла, требовались новые эмоции, более яркие, современные, свежие. Все это давали книги. А тут еще появился такой молодой и самобытный автор, не звезда, конечно — но гораздо выше среднего уровня. Тем более что остросюжетная и, конечно же, в меру проблемная проза у Влада получалась отлично. Видимо, сказывался извечный тотальный протест против всего у молодого человека.
Тем не менее, даже ему литературный успех и слава вскружили голову. Да, именно о такой жизни, о признании собственных заслуг он и мечтал всю жизнь.
Но как у всякой «Синей бороды», у Влада тоже имелся свой секрет. На дне его чемодана ждали своего часа «Парабеллум» и «Маузер-Шнелльфойер». Поскольку парень жил в комнате один, то часто запирался, доставал оружие, разбирал, чистил и смазывал его. Вскидывал и целился перед зеркалом, представляя, как стреляет… Вот он ведет огонь очередями из массивного «Маузера-Шнелльфойера», уперев деревянную кобуру-приклад в плечо. Четко меняет удлиненный магазин и продолжает косить… Кого? Охрану Хрущева — чтобы добраться до него самого.