– Вот уж чего не знаю, того не знаю. Поветрие какое-то нашло.
Толстый господин в нежно-салатном плаще с цветочками, в полосатых гетрах и шляпе с перьями подошел к самой ограде. Вгляделся пристально, отыскивая взглядом помост. Розенмуллен милостиво помахал ему ручкой.
– Мои добрые подданные, – умилился он. – Верите ли, господа: они мне вроде как дети. Смотрю – и козу из пальцев состроить хочется. Сю-сю-сю! Ути-пути!
«Ребеночек» фамильярно кивнул герцогу и вразвалку побрел прочь. Розенмуллен нахмурился: за спиной зеваки болтался лук.
– Вероятно, шествие… аллегорическая фигура. Карнавал какой-нибудь, – неуверенно пробормотал герцог, – Наш доннельфамский бургомистр такой затейник.
Завтрак продолжался. Не раз еще дюжинцы подняли стаканчики с анисовым бальзамом. Пили за просвещенную тиранию, за детскую слезинку, которой не должно быть, за традиции. Площадь перед Каменией быстро запруживалась народом. В толпе засновали торговки пирожками и сосисками, замелькали красные камзолы стражи. Странное дело: увидев своих гвардейцев, герцог не успокоился. Наоборот, томительное предчувствие скрутило живот. Заставило его бурлить и жаловаться на жизнь. Откуда-то пришла мысль о подвохе.
– Скорей бы уж все началось, – пробормотал он. – Сил нет терпеть.
Наконец затрубили трубы. Смех, шум, разговоры – все стихло, словно площадь накрыли войлочным одеялом. Доннельфамцы смотрели на помост, ожидая, что скажет правитель. И герцог не подкачал.
– Дорогие доннельфамцы, – деловито начал он, выходя на помост. Камергер передал ему свиток, но Розенмуллен даже не заглянул туда. – Не скрою, не скрою. Мы переживаем тяжкие времена. Герцогство наше издавна славилось благоразумными, трезвыми людьми. Крепость и постоянство – вот наш девиз! Имя «доннельфамец» во всем мире стало нарицательным. Нас сравнивают со всем стойким, неколебимым – и это воистину так. О нас слагают пословицы и поговорки. К примеру, говорят: «доннельфамец-человек», «под лежащего доннельфамца вода не течет», «доннельфамца на доннельфамце не оставлю»…
Народу идея пришлась по вкусу:
– Нашла коса на доннельфамца? – донеслось из-за ограды. Герцог благосклонно кивнул и дважды легонько хлопнул ладонью о ладонь.
Площадь взорвалась аплодисментами. И началось:
– …Мала капля, а доннельфамца долбит!…
– …Пустить доннельфамца в огород!…
– …Доннельфамец за пазухой!…
Герцог подождал, пока гвардейцы успокоят народ, и продолжил:
– Святые книги – за нас. К примеру, сказано: «Ты, Петер, и на сем доннельфамце я созижду церковь свою…»
Его преосвященство забеспокоился. Стал подавать тайные знаки герцогу, но тот словно бы ничего не замечал. Фью саркастически усмехнулся:
– Умоляю, ваше преосвященство! Пусть говорит. Он великолепно излагает. Весьма любопытственно, к чему он придет.
Розенмуллен разошелся не на шутку. Мокрая прядь прилипла ко лбу, усики под носом яростно топорщились:
– …Ну а соседи наши, тримегистийцы? Исстари заняты поиском философского доннельфамца. И? Реторты их, перегонные кубы, мензурки и атаноры – к чему? Ну?! Ну?! Смелее! К вящей славе нашего народа, но я вам скажу!
Теперь уж Фероче сидел красный как рак, а великий жрец потирал руки в восхищении.
– Точность в формулировках! Изысканные эпитеты! «Дурак в воду доннельфамца закинет, десятеро умных не вытащат». Учитесь, Фью. Пригодится.
Герцог же витийствовал вовсю:
– …но находятся порой мерзавцы, ставящие под сомнение доннельфамскую твердость духа. Скажем им твердое «нет»! Ибо стоит на страже могучий Базилиск. Враз покажет он мягкотелым либералишкам их истинную природу!
Рука Розенмуллена патетично вытянулась в сторону статуи:
– Вот! Вот судьба тех, кто не разделяет! Тех, кто истекает слюной на нашу монолитность! Смотрите же! Базилиск бдит!
Барабанная дробь наполнила сад Камении. Люди за оградой затаили дыхание. Профос, вполголоса чертыхаясь, рванул черное полотно.
Ткань не поддавалась. Еще, еще! Послышался треск.
– А-а-ах!
Ограда выгнулась под напором тел. Доннельфамцы вцепились в прутья решетки и смотрели, смотрели, смотрели. Их молчание становилось невыносимым.
Розенмуллен обернулся. За его спиной высилось загадочное сооружение из кубов, углов, мерцающих на солнце сахарных граней.
– Ч-ч-то такое? – от удивления он начал заикаться. – Стра… Стра-а-ажу ко мне!
– Га-а-а! – понеслось над толпой. – Га-а-а-а!
Тальберт Ойлен подходил к искусству нетрадиционно.
Он оказался кубистом.
Глава 10
РАЗБОЙНИКОМАНИЯ
Далеко-далеко…