Дважды повторять не пришлось. Окно брызнуло осколками, и свежий утренний воздух ворвался в комнату. Дверь затряслась под ударами кулаков, но было поздно. Насмешника-скульптора уж след простыл.
Тальберт бежал по улице, никого не таясь. Карнавальные нищие бросились наперерез, но, встретив сумасшедший взгляд бродяги, одумались. Стилет, который Ойлен отобрал у Герды, так и не пригодился ему. Герцог платил шпионам слишком мало, чтобы те зря рисковали жизнями. Да и к чему? Один бунтарь погоды не сделает. Весь город бунтует, и ничего.
Направо… теперь налево. Вывеска булочной, а вот – башенки «Бородароссы». Мансарды, мансарды, мансарды над головой… Чертовы голуби! Где же дорога в лес?
Ну-ка, снова. Прямо, затем – ратушная площадь. Слева – эшафот, справа – церковь Эры. Сапожничья лавка, мастерская часовщика…
Мастерская часовщика.
Тальберт остановился, тяжело дыша. За распахнутым окном, на чистеньком верстаке лежала растрескавшаяся голова голема. Один глаз пересекала трещина, другой смотрел беспомощно и детски наивно.
Бродяга провел ладонью по лицу. Ему показалось, что он смотрит в зеркало.
– Та-альб… – заскрипел голем. – Ус! Ус! Я Берн…Ус!
Заскорузлая повязка на лице. Трещина в голове голема. Метнулись улицы, закружились вокруг стрелка – последнего стрелка в Доннельфаме. Церковь, ратуша, гвардейский кордон на пути в Терекок.
– Куды, ска-атина! – метнулись наперерез алые камзолы. – Герцогом! Иименем герцога!
Стрелок-предатель кружил по Доннельфаму. Смыла в его беготне было не больше, чем в суете обезглавленной курицы.
– Что же это я, – бормотал он. – Это ведь я виноват… Из-за меня всех повязали.
Вынырнуло знакомое лицо. Тальберт бросился навстречу:
– Эй, Ганхель! Ганхель!
– Пшел вон, побирушка. Ну?!
Красный камзол, зеленая подкладка. Древко алебарды ткнулось Ойлену под ребра. Стрелок не почувствовал этого. Голос его звучал хрипло:
– Ганхель! Что с ним?… Куда увезли Ланселота?
– Пшел! Проваливай, пьянь.
– Ганхель! Это же я, Тальберт!
В лице служаки мелькнула тень сочувствия. Нагнувшись к Ойлену, он прошептал:
– Карету видишь? Туда… В Град Града его повезли. Быстро!
И, выпрямившись, замахнулся алебардой. Брызги, брызги, брызги…
Шипит сковорода, бушует пенным потоком масло. Повар хватается обожженными пальцами за ухо – да разве это поможет?
Не ротозейничай!
Чайка пронеслась над пальмами. Сделала круг над фаянсовой колоннадой храма. Статуя, изображающая много мудрого Катаблефаса, украсилась жирной белой кляксой.
Тень в солнечных часах сообщала, что эра на дворе все та же. Эра зверей великих.
Вжих. Вжих. Вжиииих.
– Слушай, брат Версус, быть может, лежит он в чулане? Всеми забыт, позаброшен, в тоске и унынье?
– Ты бы, брат Люций, метлою шустрил и не умничал больно. Ишь, моду взял через раз проходить по ступеням.
– Я же… я что… ничего, я лишь как бы подумал.
– Ты мне еще поглаголь, проходимец. Спиноза!
Две сгорбленные фигурки поравнялись друг с другом и двинулись в разные стороны, резво работая метлами.
Положение святых отцов с каждым днем становилось все отчаянней. Бог Террокса, Квинтэссенций философствующий, вездесущ. Но почему-то именно в этом храме его не могли отыскать.
Град Града узнать легко, даже если вы его никогда в жизни не видели. На Терроксе существует лишь один город, построенный в облачном кольце. Лишь один город, вокруг которого непрерывно идет град.
Торопливое стаккато ударило по крыше кареты. Взвизгнули лощади, варвар-возница захлебнулся на половине строфы.
– Сторожевое заклинание? – нахмурился его преосвященство. – Зачем? Мы же заранее выслали депешу – едем, мол, встречайте.
– Накладочка вышла, – добродушно отмахнулся Фероче. – С кем не бывает.
Розенмуллен достал лорнет и уважительно оглядел застрявшую за стеклом градину.
– Однако ж… внушает уважение.
– Еще бы. – Шарлатан важно покачал головой. – Ювелирная работа. Одна градина хранится в палате мер и весов как эталон воробьиного яйца.
Карета вынеслась к городским воротам и замерла, как гвоздями прибитая. Из караульного помещения бежали маги в белоснежных с серебром мантиях.
– Эй! Стой! Кто? Куда?
Дверца кареты приоткрылась. Выглянул шарлатан.
– К господину ректору, Петруччио Да Капо, – объявил он. Над верхней губой шарлатана поблескивали крошечные капельки пота. Давным-давно он покинул университет, но память о здешних порядках никуда не делась. Фью Фероче здорово волновался.