Бородачи бежали за автобусом, потрясая кулаками. Рич ответил им резким ревом мотора и вонючим облаком гари. Самые ретивые еще какое-то время топотали сзади. Кто-то приказал опустить шлагбаум, Рич со свистом снес полосатую палку.
Вскоре он уже несся по Ленинградке. Но не в Москву, а от.
Не успел врач команды отхлопотать над водителем, как главный тренер Барбошин протиснулся к передней двери и заорал:
– Куда мы едем, мать твою так! Да еще без стекла! Ты мне еще команду заморозь, Шумахер!
Тренер Барбошин вообще часто орал. На игроков, судей, жену, соседей, журналистов, соперников, болельщиков.
– Палыч, не мешай человеку, он за рулем, – сказала сидевшая на переднем сиденьи Нора.
Она прижимала к лиловой скуле пакет со льдом. Ей было больно и хреново. Не столько от боли, сколько от обиды.
Барбошин скрипнул зубами. Но вызвериться на раненого капитана команды не посмел.
– На сборах ни одной травмы, а тут на тебе, – проворчал он. – Как я тебя, Бердута, на игру с итальянками поставлю? В прямом эфире транслировать будут.
– Ставь, Палыч. Даже не думай. Норка их одним своим видосом распугает, – хохотнула нападающая Зина Мямлина.
– Кого, телевизионщиков?
– Итальянок! – грохнуло пол-автобуса.
Барбошин помотал головой.
– Не понимаю, что тут у вас в стране творится? Какого черта команду не встречают? Где представители федерации? Почему не приехал Коротилов?
– Палыч, ты новости смотришь? В Москве ж бунт, – подала голос из середины салона разыгрывающая Вера Хвостова.
Высунув в проход скуластое лицо, она показала тренеру экран своего суперпланшета. По экрану перло людское море. Толпа шумно скандировала «Впе-ред-на-Кремль!», пела старые революционные песни, играя на гитарах, баянах, губных гармошках, волынках…
Разбуженная стихия
Якиманка бурлила, набитая народом. Попавшиеся людям машины были вынуждены съехать на обочины. А кто не пожелал этого сделать, был без разговоров сброшен в ледяную реку. С особенным удовольствием туда отправили несколько лимузинов с мигалками.
В эту людскую гущу, шагающую к Кремлю, со стороны Болотной площади вливались несколько потоков. Их бурно приветствовали.
Первой на Большой Каменный мост вступила небритая интеллигенция. Брадатые писатели земли русской и кудлатые художники, полусумасшедшие изобретатели и доценты, лицедеи, юристы, артисты, журналисты, рокеры.
За рокерами, отчаянно газуя, но не нарушая строя, ползли байкеры. За байкерами (кайся, власть!) с хоругвями и иконами ступали священники – дьяконы, иереи, архиепископы. И среди них сам патриарх. Лицо его искривилось в гримасе, словно он собрался чихнуть, но в последний момент передумал. В любом случае он был здесь, и его увесистая поступь не оставляла сомнений: он с восставшим народом.
За клиром валил люд попроще – экономящие на бритье студенты и зачуханные сантехники, туристы-альпинисты с вещмешками и хоккеисты, специально заросшие ради побед. Последние шли, потрясая клюшками и вопя «Оле-оле-оле-оле…»
Но кто же это? В колыхнувшейся толпе мелькнул тот, кого невозможно было не узнать. Неужели? Неуверенные всплески предположений сменились радостными кликами: «Он, живой!» Все окрестные репортеры попытались пробиться к нему. Заорали, отчаянно защелкали затворами камер.
Это и впрямь был он, блистательный исполнитель ролей рыцарей и суперагентов. Длиннобородый и седовласый, горделиво прямой, как вереск, много лет назад он блистательно исполнил еще одну роль, разыграв всех, что умер. На самом деле это была изощренная мистификация.
Три дня назад он прибыл в Москву на представление новой картины, в которой сыграл отважного рыцаря. И вот он здесь, в толпе. Какая скромность и какое достоинство! Стиснутый со всех сторон простолюдинами, он даже здесь умудрялся сохранять стать и хладнокровие.
– Послушайте, Шон, зачем вам это? – проорал ему с ограды моста репортер CNN.
Иронично сощурившись, «рыцарь» выстрелил средним пальцем:
– Yankees, go home.
И тут же был унесен толпой с таким видом, словно он парил по воздуху…
Суставин и Пантелеев в это самое время находились в оцеплении у Боровицких ворот. Облаченные в шлемы и бронежилеты, с дубинками и щитами. Росгвардейцев не хватало, поэтому всех, кого можно, выдернули и бросили на защиту «толстых задниц», как ворчал Суставин.
Справа от них трясся то ли страха, то ли от холода долговязый чоповец. Слева посапывал давно уволенный участковый, которого сорвали с пенсионного дивана и поставили в строй.