Одиссея двух офицеров
Много дней Суставин с Пантелеевым прятались по подвалам и брошенным зданиям. Какое-то время ютились на АЗС в районе Савеловского вокзала. Когда рядом зарокотало и забухало, они переместились в промзону на Дмитровке.
Так они кочевали из района в район, пока не добрались до МКАД. Трофейный «Вольво» Суставин бросил на обочине. Вдалеке маячил шлагбаум блок-поста. Свои? Чужие? Для полицейских-дезертиров хрен редьки был никак не слаще.
У разбомбленного торгового центра они по-партизански залегли в кювете. Убедившись, что никого нет, рысцой махнули через шоссе.
Непривычно было нестись через пустынный МКАД, обычно густой от пробок. Неподалеку от указателя на Лианозовское кладбище находился блок-пост, но их не заметили. А может, просто решили не размениваться на водевильную парочку – тощего человека в лыжном комбинензоне и пузатого в желтых лосинах.
Приятели рывком углубились в лес. Присели на поваленное дерево отдышаться. «И что дальше?» – одним взглядом спросил Пантелеев.
– Отдохнем, – вслух ответил Суставин, закуривая.
Он залюбовался сосной, которая выделялась на фоне чахлых и кривых елей, словно ее тут кто-то специально посадил. Прямо королева среди уродцев. На сосновом лапнике живописно покачивались белые островки снега.
– Красиво, – кивнул он.
– Лучше б это был бутерброд с маслом, – отозвался Пантелеев.
Суставин вытащил из сумки хлебный батон и кусок колбасы. Они погрызли задубелые продукты. Глотнули водки, немного согрелись.
– Пора, – сказал Суставин.
Часа три они брели по лесу. Машинально ели, глотали водку. Пантелеев затеял петь, но вскоре засипел и осекся.
К вечеру они набрели на деревянный домик. Пробрались сквозь бурелом и увидели перед избушкой человека. Тот стоял у крыльца в странной позе. Слегка присев, как заяц, обеими руками он стискивал голову в меховой, видавшей виды шапке. У него была окладистая седая борода и полоумный взгляд.
Увидев Суставина и Пантелеева, бородач совершил необъяснимое: ринулся к ближайшей осине и боднул ее головой. Офицеры оцепенело переглянулись. Мужик сбросив шапку и целенаправленно, неистово задолбил лбом дерево.
Они бросились к сумасброду, повалили его на снег. Дядька заревел белугой.
В доме сыскались зубровка и соленые грузди, они налили ему сто грамм. Подбросили полешек в печку, скучковались у огня. Малость обогрелись.
Человек с разбитым лбом представился егерем Егорычем. Пару недель назад с ним приключилась натуральная чертовщина.
– Какая еще чертовщина? – спросил Суставин.
Егорыч всплакнул и рванулся на улицу, заорал, что прибьет себя. Его насилу удержали. Налили еще. Он закусил, размяк и продолжил излагать:
– Где-то числа 10-го на меня затмение нашло. Проснулся я, как обычно, рано. Умылся, сходил до ветру, прогулялся. В двух местах лосиные следы заметил, еще в одном кабаньи. Пришел, значит, домой. Согрел себе каши. И вдруг чую, что-то не так со мной. Давление думаю, что ли? Только хотел померить, тут бац – в глазах потемнело. Ну, все, думаю, каюк тебе, старый хрыч.
Но вместо «каюка» Егорыч ощутил вдруг такую буйную силу, какой и в юности в нем не гуляло. А вместе с этой силой почуял и обиду, и злость лютую, и горечь, что в этой дыре зазря прозябает, в ту пору как другие-некоторые сладко едят, пьют и всяко-разно жируют.
– Так отмстить мне захотелось, что спасу нет, – страстно зажмурился захмелевший Егорыч.
В порыве крамольной ярости он сорвал со стены портрет президента и немедленно спалил его в печке. Но портрет что? Детские шалости. Распиравшая его сила требовала иного. «И аз воздам!» – поклялся он перед фотографией своей покойной Матрены, схватил охотничье ружье, патронташ и помчался в Москву.
С удивительной легкостью для своих семидесяти восьми годков Егорыч дорысил до столицы. Здесь лютый егерь примкнул к первому попавшемуся отряду таких же бородатых мстителей. У кого были вилы, у кого топор. Егорыч со своим дробовиком сразу был избран командиром отряда.
Неделю они вели партизанские бои, пробиваясь к центру. Там отряд Егорыча соединился с еще одним таким же. В течение последующих дней Егерь участвовал в штурме Белого дома, оборонял только что захваченную джугами Красную Пресню.
– Многие из наших там полегли, – покачал головой лесник. – А заради чего? Уж и не понимаю теперь. Может, вы мне объясните?
Он поднял на дезертиров глаза, в которых гнездилось недоумение.
После тех боев за Пресню Егорыч очнулся в каком-то подвале. Взрывной волной его туда зашвырнуло. Уже не чувствовал ни злости, ни мстительности. Была лишь огромная усталость и стыд за то, что наворотил.