– Поешь, – гостеприимно предложил Ричу незнакомец в тюбетейке, указывая на большую миску с пловом.
– Нет времени.
– Хотя бы сядь.
Рич сел.
– Я Мурад из Чимкента. Держу здесь палатки, торгующие нижним бельем. Трусы нужны?
– Погодите, что-то я вас не помню. Меня зовут Рич, я работал у Анвяра Сапаровича в администрации. Всех хозяев палаток знаю.
– Раньше я был на другом рынке, только неделю назад сюда перешел. Тут выгоднее, Анвяр Сапарович честно обдирает.
Рича насмешила его фраза. Он постарался подавить невольную улыбку, не дай Аллах его обидеть. Восточные люди крайне обидчивы, уж он-то знал.
– Ты зачем пришел? Твой недруг находится здесь? – спросил Мурад из Чимкента.
– Не знаю. Мне только известно, что он знает этот язык и может так ругаться – «ахат расхат». Мне нужно понять, что это за язык. Я подумал, что на рынке…
– Хитрый, – перебил Мурад. – Я это ценю. И помогу тебе. Идем.
Они вышли из кафе через черный вход. Узбек повел Рича в сторону тех рядов, где торговали его соплеменники.
– Когда пришли посланцы к Луту… – пробормотал себе под нос Рич.
Мурад быстро среагировал:
– …и овладело им беспокойство, и сказал Лут: «Настал день тяжкий».
Рич вздернул бровь:
– Знаете Коран?
Мурад рассказал о себе. Он окончил филфак Чимкентского университета, поступил в аспирантуру. Писал диссертацию. Но вскоре понял, что на нищенскую зарплату преподавателя не протянуть. Тут еще жена сбежала к сыну местного князька. Мурад все бросил и подался в Москву. Здесь он быстро наладил продажу узбекского белья. Сначала возил шмотки в баулах, потом организовал производство на месте.
– Перевез сюда полсотни знакомых из Чимкента. Шьют так, что все влет идет, как горячие лаваши. Думаю расширяться, еще людей привозить. Пора квартиру в Москве покупать. А то живу как бомж. Да и жениться надо на какой-нибудь москвичке. Как сказал Лут: «Берите дочерей моих!»
Он засмеялся мечтательно, но сдержанно.
– Лихо вы – из аспирантов в бизнесмены.
– Все вверх ногами в нашем мире, – глубокомысленно заметил Мурад. – У меня даже профессора носки шьют. Мой бывший декан в цехе сидит. Такой оказался безрукий, Аллах его подери. Еле научился швы застрачивать.
– А куда мы идем? – спросил Рич.
– Уже пришли.
Пригнувшись, чтоб не стукнуться лбом, они вступили в то, что Мурад называл «цехом». Это было нечто среднее между бараком и сараем. Помещение без окон, сколоченное и сваренное из чего придется – из досок, кирпичей, кусков бетона, ржавого железа.
Внутри под голыми лампочками тесно сидели люди за швейными столами. Здесь были и мужчины, и женщины, в основном молодые и среднего возраста. Но были и несколько сморщенных старичков и старушек.
К одному из этих старичков Мурад подвел Рича.
– Салам алейкум.
– Алейкум салам, – ворчливо отозвался старик.
– Профессор лингвистики Акмаль Садыкович Турсунов, – шепнул Мурад Ричу. – Между прочим, депутат Верховного Совета СССР 1989 года. Глыба.
У «глыбы» была седая клочковатая борода, напоминавшая истерзанную мочалку, и едкий неприветливый взгляд. Одет он был в крайне поношенную рубашку цвета хаки навыпуск.
– Акмаль Садыкович, позвольте вас отвлечь, – сказал Мурад.
– Погоди, у меня шов на этой майке никак не выходит. Ах, чтоб тебя…
– Ахат расхат, – вставил Мурад, подмигивая Ричу.
– Вот именно, ахат… Эй, с каких пор ты стал ругаться по-джугски?
– Как вы сказали, по-джугски? – ухватился Рич. – Что это значит?
– А ты кто такой? – насупился профессор.
– Акмаль Садыкович, это Рич. Он очень интересуется лингвистикой.
Профессор недоверчиво уставился на арабиста, не выпуская из рук майку. Рич подумал, что этот Акмаль Садыкович, наверное, был строгим преподавателем. Но смягчить старикана оказалось проще простого. Пара приветственно уважительных фраз на хинди и фарси – и тот немедленно отложил шитье. Провел рукой по своей бородке.
– Если ты владеешь фарси, то как могло статься, что ты не знаешь джугского языка?
Рич почтительно промолчал.
– Что ж, твоей неосведомленности есть объяснение, – изрек престарелый языковед. – Племя джугов – это большая загадка. Было оно или нет – большой вопрос. Здесь больше легенд и домыслов, нежели исторических фактов. Дошедшие до нас скупые образцы письменности свидетельствуют о том, что в этом народе было сильно развито поклонение жрецам. Еще у них был один очень необычный культ.