Спросил. Вопрос меня ошарашил. Что у иных людей за манера…
— Нет, — говорю. Языком ворочать тяжело, как мраморной плитой. — Не из ревности. За измену короне и за то, что она хотела сделать королём моего врага. И не любил.
Наверное, так нельзя говорить с детьми. Но я никогда не умел говорить с детьми как-то особенно. И мне показалось, что Людвиг сделал выводы — его лицо стало хмурым и задумчивым. И он пробормотал еле слышно:
— Так я и знал. Всё — враньё.
Я не уехал сразу, как собирался. Потому что Людвигу хотелось разговаривать со мной. У него, видите ли, имелось множество вопросов, для решения которых требовалось моё участие.
Я отвечал. Меня парадоксальным образом грело общество этого нервного, злого и умненького не по годам ребёнка. Грело настолько, что я остался на лишний день в этом замке, полном добычи для мух. Даже рылся в запасах на замковой кухне, чтобы найти для него какую-нибудь еду — ему всё-таки хотелось кушать, несмотря на нервы.
Людвиг не боялся меня. И не ненавидел. И не чувствовал ко мне отвращения. Я не понимал, почему так. Мне вообще было тяжело понимать ребёнка с непривычки; странно казалось, что он выдаёт некие выводы без логической посылки, неожиданно и бесцеремонно, — но я притерпелся.
Хотя он наступал на больные места в моей душе с той непосредственностью, с какой маленький Тодд дёргал меня за волосы.
Мы ели, когда он вдруг серьёзно посмотрел на меня и спросил:
— Ты меня убьёшь?
Я чуть не подавился.
— Нет, — говорю. — Ничего против тебя не имею.
— Ты, значит, меня любишь?
— Не знаю, — говорю. — Мы с тобой мало знакомы. Я обычно не вру людям, что люблю, если не знаю их.
Людвиг бросил хлеб — и глаза у него наполнились слезами, но злость не дала слезам пролиться. И он бросил тоном обвинителя — в любимой манере Розамунды:
— Отчего же ты со мной не знакомился? Ты мог бы приехать. Почему взрослым никогда нет дела до меня?
— Кажется, — говорю, — ты пытаешься заставить меня оправдываться? Любимый приём твоей матери.
Вздохнул.
— Мама всех заставляла. Но правда — почему ты не приезжал? Я тебя ненавидел — знаешь как? — пока этот Роджер не появился. И ничего я не знал, а все врали, врали…
— Я приезжал, — говорю, — но ты был ещё мал и уже забыл. А потом я предлагал твоей матери привезти тебя в столицу. Она не захотела.
Людвиг взглянул восхитительно — со злостью, болью и тоской. Будь у него Дар, выплеснулся бы фонтаном.
— Ты мог бы ей приказать, — сказал с нажимом. — Ты — король.
— Я, — говорю, — не приказывал твоей матери.
Он снизил тон.
— Ну и зря.
Потом я думал, что он вспоминает о Розамунде: такая у него мина была, глубокое раздумье. А на самом деле Людвиг решал совсем другой вопрос:
— Ты почему без меча?
— Людвиг, — говорю, — меч мне ни к чему, да и фехтовать я не умею. Не учился.
Это его поразило.
— Как можно? — говорит. — Всех учат.
— Не меня, — усмехаюсь. — Я убиваю же Даром.
— Как?
— Колдовством.
Он вдруг прелестно хихикнул — о, это тоже была явно чёрточка Розамунды, и если бы она хихикала так при мне и обо мне, любил бы я её бесконечно!
— У тебя вся куртка в пыли! И в паутине! И каблуки на сапогах сбились! Не похож ты на короля!
— А Роджер был похож? — спрашиваю.
Вот уж не ожидал такой реакции. Людвиг разрыдался. Зло. Всхлипывал и стучал кулаком по столу. И выкрикивал сквозь слёзы — улучшенная версия Розамунды:
— Не смей так говорить! Не смей говорить мне о Роджере! Они все мне твердили: «Ты должен любить Роджера, он так много для нас делает», — а он маму целовал! Я видел сам! И стражники говорили, что он на ней женится! Что он сам хочет корону надеть! Ненавижу его! Я тебя ждал, ждал, когда ты это прекратишь! Я сразу понял, что ты приехал, когда они все бегали и орали от страха, — чтоб ты знал! И я радовался, что ты приехал, понятно?! Потому что я знал, что ты убьёшь Роджера!
— Прости, — говорю. — Глупая шутка. Больше не буду.
Он вытер слёзы кулаками.
— Никогда не смей.
— Никогда не буду.
Людвиг сменил гнев на милость. Шмыгнул носом. Вздохнул и доел кусочек подсохшего пирога. Сказал:
— Покажи мне его.
— Кого?
— Роджера. Дохлого. Покажи.
Я даже, кажется, рассмеялся.
— Противное зрелище.
Нажимает.
— Всё равно. Мне надо, понимаешь? Думаешь, меня вырвет?
Я его проводил. Он шёл по двору, глядя на трупы, как на стены. Взмахнул ресницами на выломанные ворота конюшни:
— Лошадей украли… Ты всех убил, как в том городе?
— Нет, это сделали вампиры.
— Твои слуги, да?
— Мои друзья. У них тоже к Роджеру души не лежали.
Людвиг наконец-то снова хихикнул. Я боялся в ближайшее время не дождаться.
— Я ночью видел вампира, — говорит. — Это была дама. Такая ледяная дама. С белыми лентами и в белом платье. Она сказала за дверью, что меня нельзя трогать, а я посмотрел в щёлку.
— Это Агнесса, — говорю.
Он мечтательно улыбнулся:
— Шикарная дама!..
Людвига действительно не вырвало, когда он увидел Роджера. Хотя зрелище и у взрослого вызвало бы тошноту — редкостно мерзкий труп. В спальне. Полуодетый.
Людвиг на него смотрел с чистой мстительной злобой. Постепенно злоба сменилась брезгливостью, и он мне сказал:
— Всё, пойдём. Я насмотрелся.
Я не стал спорить. Слава Богу, ему не захотелось увидеть Розамунду.
Прямо из покоев королевы я пошёл к лошадям. Кадавры Людвига тоже не пугали. Он похлопал лошадь Питера по боку:
— Фи, пыльная. Чучело…
— Ты умеешь ездить верхом? — спрашиваю. — На пыльной и поедешь.
— Я умею, — говорит. — А это чья лошадь? Скелета?
— Нет, — говорю. — Моего оруженосца. Его убили.
Прищурился с ядом Розамунды. Ехидно спросил:
— Твоего любимчика?
— Моего товарища.
Людвиг погрустнел.
— Помоги мне сесть в седло, она высокая… Знаешь, они все говорили, что у тебя нет друзей. Вообще. О тебе никто не знает?
— Не рвусь рассказывать.
— А мне?
Пришлось пообещать. Мы с Людвигом бросили Скальный Приют на произвол судьбы, и в первый же день, по дороге, я ужасно много рассказывал. Я чувствовал, как наводятся мосты. Я был совершенно откровенен. Людвиг замучил меня вопросами, но у меня не было права не отвечать — иначе все эти мосты сгорели бы в одночасье.
— Мы едем в столицу? — спрашивал он. — Во дворец, да?
— Мы едем в одно местечко неподалёку от столицы. Там сейчас живёт твой брат — нужно забрать его домой. Он мал и, наверное, соскучился.
Корчил гримаску.
— А, сын деревенской ведьмы! Мне рассказывали…
Ну не весело ли, право!
— Она не ведьма. Просто девка, попавшая в беду.
— Ты её любишь?
— Нет. Но я люблю Тодда. И надеюсь, что ты…
— Я не буду его бить. Во-первых, он не принц. Во-вторых, мелкий ещё…
Он жалел мать. Время от времени на его лице появлялась такая тоска, что я чуял дыру в его душе не только Даром, но и собственными нервами. Он её жалел до острой боли, но не мог простить ей Роджера, несмотря на жалость и любовь.
Королевская кровь!
— Мама была королева, — говорил он, и я чувствовал привкус крови на языке. — Как она могла целовать этого гада? Она нас с тобой предала, Дольф, я понимаю. Роджер хотел меня убить, я знаю точно. Он так смотрел на меня иногда…
Я вспомнил переданные демоном мысли Роджера. Дурак-герцог думал, что наследник ему полностью доверяет. Ха!
— А кто теперь будет меня воспитывать? — спрашивал задумчиво.
— Я, наверное, — говорю.
Людвиг снова хихикал — так мило и так похоже…
— Не знаю. Вот ты почему не отругал меня, что я зову тебя «Дольф» и на «ты», а не «государь и отец мой» и на «вы»?
— Видишь ли, Людвиг, — говорю. — Я не слишком хорошо умею воспитывать детей. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, за что тебя надо ругать, а за что нет. Поэтому, если тебе покажется, что я должен начать ругаться, напоминай мне, пожалуйста.
Он расхохотался впервые за всё это время:
— Вот ещё! Да не стану ни за что!