О том, что произойдёт дальше, он боялся даже думать.
Чикаго
Лина
Открыв глаза, я не сразу поняла, что лежу на полу.
Турка с разлитым кофе валялась прямо передо мной, молчаливо напоминая о непредсказуемости и опасности моей странной «болезни».
Да и всего моего необъяснимого существования в целом.
Преодолевая страшную ломоту в мышцах, я поднялась и поспешно отключила кофеварку с песком. Всё же такая вещь — удовольствие недешёвое, и мне совсем не хотелось тратить деньги впустую.
Наклонившись, чтобы поднять упавшую турку, я чуть не застонала — не от боли, а от осознания новой проблемы.
Мои волосы, как это всегда случалось после приступов, стали жемчужно-голубыми.
Цвет был, конечно, красивый. Необычайно красивый. Он даже шёл мне. Но был слишком приметным. Слишком… магическим.
А привлекать к себе внимание — последнее, что мне было нужно.
Убрав разлитый кофе и вымыв турку, я отправилась в ванную — красить волосы.
С моей проблемой даже в парикмахерскую сходить было невозможно.
Пока краска впитывалась, я в который раз пыталась отогнать мысль: а может, всё-таки стоит обратиться к врачу?
Но нет.
Эти приступы случались редко. Иногда раз в год, иногда раз в пять лет.
Если не считать тот жуткий ураган чужих эмоций, что каждый раз накрывал меня перед потерей сознания, я бы сказала, что особого дискомфорта они не доставляли.
Но!
Я слишком хорошо помнила слова служителей храма:
— Никто. Ни при каких обстоятельствах. Не должен узнать о твоих приступах.
Эти слова были произнесены более десяти тысяч лет назад.
Но я помнила их… слишком хорошо.
Иногда мне кажется, что я не просто живу — я наблюдаю за чужой жизнью, в которой почему-то оказалась заперта.
Я не знаю, кто я на самом деле.
Я не знаю даже, сколько мне лет.
Из детства у меня остались лишь обрывки. Неясные, как сон на границе пробуждения.
Я помню стены храма — тёплый камень под пальцами, мягкие световые тени на полу. Помню служителей, всегда ласковых, заботливых. Их улыбки, их спокойные голоса.
Я не помню своих родителей. Не помню даже, были ли они. Но храм… Храм всегда был моим домом.
И именно там меня научили красить волосы.
Приступы случались и тогда, ещё в детстве.
После каждого мои волосы становились жемчужно-голубыми — теми самыми, что так легко выдают во мне нечто… не от мира сего.
Старший служитель, всегда пахнущая благовониями и медом, впервые показала мне, как это скрыть. Какие травы нужно собирать для краски, как готовить ее, как наносить.
Мы смеялись.
Я была счастлива.
А потом?
Потом была жизнь под знаком “никто не должен знать”.
Постоянные переезды. Новые имена. Новые документы. Новые страны.
Я нигде не задерживалась дольше пятнадцати лет. Ведь люди вокруг старели, а я оставалась такой же как была.
Я объехала почти весь земной шар — от пыльных деревушек в Латинской Америке до ледяных окраин Норвегии. Жила в пустыне, на островах, в шумных городах и на забытых богом фермах.
Но в самой моей жизни мало что менялось.
Новое жильё. Новые соседи. Новые легенды для чужих ушей.
А внутри — всё то же: осторожность, скрытность… одиночество.
Иногда я смотрю в зеркало и ловлю себя на мысли, что не узнаю отражения.
То ли потому что не помню, кто я была.
То ли потому что боюсь узнать, кем могу быть на самом деле.
Без памяти
Тишит, Мавритания
Асар
Убить Оракула.
Слова иголками вонзились в мозг, заставляя меня открыть глаза.
Вокруг — лишь звенящая тишина и абсолютная темнота.
Воздух — сухой, холодный, но спертый, будто никогда не знал ветра.
Протянув руки вперёд, я тут же упёрся в стену. Или в потолок — судя по ощущениям, я лежал.
Провёл руками дальше и быстро понял: камень — именно камень — был всюду вокруг.
Значит, надо выбираться.
Прикрыв глаза, я сделал глубокий вдох.
Воздух был затхлым, но не настолько, чтобы задохнуться. Едва уловимый приток свежего воздуха всё же был. Значит, где-то есть щель.
И, судя по всему, довольно длинная, но узкая. Как, например, от неплотно прикрытой крышки саркофага.
Что делать дальше — я знал.
Сложив пальцы в знак тройного удара, сконцентрировал импульс и резко ударил перед собой.