Из-за ранения маршал отвратительно себя чувствовал, вдобавок у него голова шла кругом от невозможности найти выход.
Гу Юнь полагал, что гораздо больше виноват в случившемся. При нормальных обстоятельствах Чан Гэну и в голову бы не пришло приставать к своему ифу. Да, Гу Юнь тогда растерялся среди развергнувшегося вокруг ада, но не мог же он теперь смотреть на это дело сквозь пальцы и никак не отреагировать.
Честно говоря, он и сам не знал, о чем думал. Кажется, и времени на раздумья-то и не оставалось. Стоило ему закрыть глаза, и воспоминания о войске противника под стенами города и грохоте орудий вытеснял глубокий и пристальный взгляд Чан Гэна. Он смотрел на Гу Юня так, словно на свете больше ничего не существовало.
Никто, особенно мужчина, не смог бы устоять.
Как у всех, у Гу Юня был один нос и пара глаз, то есть он ничем не отличался от других людей. Ему не чужды были семь чувств и шесть страстей [1].
Невозможно было по-прежнему воспринимать Чан Гэна как близкого родственника, но Гу Юнь много лет растил его как своего сына и ему трудно было так просто изменить своё отношение к нему.
Чан Гэн медленно наклонился и протянул руку, чтобы прикрыть его невидящие глаза и не позволить заметить свое состояние.
Собственное тело совершенно не подчинялось Гу Юню. Он ничего не слышал, не видел, не мог произнести ни звука. Впервые в жизни он ничего не мог противопоставить чужому бесстыдству. Он потрясенно подумал: «Неужели он посмеет надругаться над раненым? Где же тут справедливость?»
Лицо обдало теплым дыханием. Чужой запах так сильно ударил в нос, что невозможно стало его игнорировать.
У Гу Юня не нашлось слов.
А мальчишка-то совсем совесть потерял!
Горло непроизвольно напряглось, но Чан Гэн не стал ничего предпринимать. Долгое время он сохранял неподвижность, затем легонько поцеловал уголок его губ.
Поскольку глаза Гу Юня были закрыты, одного нежного прикосновения хватило, чтобы разыгралось его богатое и сентиментальное воображение. Мальчишка напомнил ему несчастного зверька, который когда-то чудом выжил и теперь прыгает на руки хозяина, ластится и лижет лицо.
Сердце Гу Юня смягчилось. Он не мог прямо спросить Чан Гэна о том, насколько тяжелы потери, но примерно догадывался и горевал об этом. Но главное Чан Гэн выжил и сидел у его постели. Гу Юнь вновь обрел то, что уже считал безвозвратно утраченным. Ненадолго тревога отступила, и ему захотелось просто протянуть руку и обнять Чан Гэна. Вот только, к сожалению, руки пока не слушались.
Гу Юнь одновременно сочувствовал и беспокоился за Чан Гэна. Не мог же он сделать ему выговор... Вот бы вернуться в прошлое, на городскую стену, и отвесить себе затрещину. Смотри, что ты натворил!
— Цзыси, — прошептал ему на ухо Чан Гэн.
Ресницы Гу Юня дрогнули и задели чужую ладонь. В такой ситуации хорошо бы помогло громко плакать и смеяться, обнявшись, пока весь страх и злость не покинут их. Как жаль, что сейчас это было невозможно.
Барышня Чэнь ввела Чан Гэна в состояние лицевого паралича, чтобы пресечь все сильные чувства. При всем желании он не мог выдавить из себя улыбку. Его эмоции были подобны далеко текущему маленькому ручью [2].
Гу Юня тяжело ранили, и он лежал без сил, поэтому несмотря на все приложенные усилия и терзавшие его думы, вскоре снова потерял сознание.
Чан Гэн осторожно завернул его в ватное одеяло. C тревогой он следил за тем, как Гу Юнь спит. Закостеневшие суставы Чан Гэна захрустели. Наконец он медленно поднялся с постели, держась за изголовье, и пошёл к двери, напоминая скорее высохший труп, чем живого человека.
Стоило Чан Гэну выйти, как он наткнулся на барышню Чэнь Цинсюй, которая уже давно дожидалась его снаружи. Она бесцельно прогуливалась туда-сюда у порога. Зеленая трава вокруг была примята.
Чан Гэн сделал вид, что ничего не заметил, и сердечно ее поприветствовал. Из-за того, что его лицо не выражало никаких эмоций, Чан Гэн выглядел особенно серьёзно и оттого искренне:
— Я доставил барышне Чэнь столько неудобств. Не знаю, чтобы бы мы делали, если бы вы побоялись сюда ехать.
Чэнь Цинсюй рассеянно отмахнулась от его слов:
— Это мой долг. Ваше Высочество, погодите немного, я поставлю вам иглы... Вот, вот же...
Эта женщина из семьи Чэнь привыкла без стеснения обсуждать самые шокирующие темы, но сейчас она запиналась и на её обычно строгом, будто у статуи, лице читалось беспокойство.