«Боюсь, что господин Ду заблуждается, — отрицательно покачал головой Ляо Жань. — Без жетона Линьюань может оказать лишь незначительную помощь. Только обладатель жетона вправе требовать от членов организации пожертвовать всем, что у них есть, ради спасения родины. Жетон имеет значение: Линьюань уже две сотни лет не давал о себе знать. У нас все завязано именно на этом деревянном жетоне. В тяжелые времена каждый привык думать только о себе. Без жетона Линьюань даже состоятельные люди вправе в качестве помощи выделить всего пару гонцов, чтобы передавать новости. Не думаю, что подобная сила сравнима с огромными отрядами из цзянху».
Когда Ляо Жань закончил, Ду Ваньцюань изменился в лице.
В отличие от Чжан Фэнханя, у которого кроме его псов за душой ничего не водилось, Цайшэнь обладал несметными богатствами и владел огромным семейным делом. Бедняку живется легко — в отличие от человека зажиточного, которому надо кормить множество ртов.
Если кому и было невыгодно, чтобы деревянный жетон Линьюань снова был использован, так это несомненно Ду Цайшэню.
Разумеется, пока никто ни в чем его не упрекал, а Ляо Жань позволил ему сохранить лицо, но обладатель жетона Линьюань вправе был управлять отрядом под названием Даофатан [4]. Если кто-то из членов организации отказывался подчиняться его приказам и пускался в бега, то Даофатан, выслеживая свою цель, преследовали нечастного до самого края света. Таким образом, пока жетон оставался без хозяина, Ду Цайшэнь мог жертвовать Линюань лишь незначительные суммы. Зато если новый хозяин жетона прикажет, купец будет вынужден передать ему все свое состояние до последней монеты.
Ляо Жань по одной собрал бусины.
— Прошу господина Ду достать фрагмент, принадлежащий семье Чэнь.
Ду Ваньцюань помедлил прежде, чем вскрыть брюшко птицы. Оттуда выпал последний деревянный фрагмент. Стоило ему коснуться стола, как он тут же притянулся к другим кусочкам, образовав иероглиф «Юань».
Следом появилось на свет послание Чэнь Цинсюй, неразборчиво написанное на зернистой морской бумаге. Ляо Жань взял записку и раскрыл её. Текст был очень коротким: «Семья Чэнь может поручиться за него».
Чжан Фэнхань немного растерялся от такого поворота событий.
— И это всё, что ли?
Ляо Жань не смог сдержать улыбки. Даже в беседах с глазу на глаз Чэнь Цинсюй была довольно немногословна, а когда брала в руки кисть и бумагу, то никогда не писала длинных писем — её терпения не хватало для пространных рассуждений. Если что-то должно быть сделано, так тому и быть. Поэтому неудивительно, что ответ занял у нее всего одно предложение, напоминавшее взлёт дракона и пляску феникса [5].
«Раз барышня Чэнь считает, что многолетнее воздействие яда на Его Высочество — не проблема, — сказал на языке жестов Ляо Жань и повернулся к Ду Ваньцюаню, — то что скажет господин Ду?»
Жетон Линьюань состоял из пяти частей. Один человек не обладал правом вето. Сейчас расклад был трое против одного. Какое бы решение не принял Ду Ваньцюань, оно ни на что не влияло.
Ду Цайшэнь горько улыбнулся и сказал:
— Прошу мастера отставить эти церемонии. Мне стало известно, что Его Высочество Янь-ван недавно распорядился выпустить ассигнации Фэнхо. Если этот Ду чем-то может помочь, так и скажите.
Чжан Фэнхань зашел издалека:
— Господин Ду, нельзя разворошить гнездо и не разбить ни одного яйца [6]. В смутные времена людям ничуть не легче, чем бездомным псам в мирное время. Богатства господина Ду ничем не отличаются от зыбучих песков, что мягко тонут в кипящей воде. Разве не так?
Ду Ваньцюань, который поднялся на борт "пиратского корабля" по вине этих голодранцев, все еще чувствовал себя неуютно. Небрежно сложив вместе руки, он согласился:
— Конечно, господин Фэнхань так мудр.
В итоге после быстрой трапезы трое мужчин разошлись каждый при своем мнении, даже не успев пригубить вино.
К тому времени, как они вынесли свой вердикт, Чан Гэн уже успел вернуться в поместье.
Гэ Чэнь дожидался в его кабинете. Чан Гэн наказал слугам не беспокоить их и с преспокойным видом зашел внутрь, притворив за собой дверь.
В большом поместье почти никого не было. Старые слуги были или глуховаты, или давно растеряли былую резвость. Порой трудно было сказать, прислуживают ли они все еще своему господину или ушли на покой прямо в его поместье. Зачастую на зов никто не откликался. Случалось даже, что Чан Гэну самому приходилось подавать гостям чай или приносить воды [7]. Но в этом были и свои плюсы — например, можно было не беспокоиться о том, что кто-то подслушает.