— У господина Фэнханя никогда не закончатся идеи. Едва он успевает осуществить одну, как на её место приходят другие, — Гу Юнь засмеялся. — Да, это морское чудище выглядит пугающе и потребляет много ресурсов, но на деле совершенно бесполезно. Раз у нас нет лишних средств, то и содержать его будет не на что. Мне вполне достаточно одной легкой кавалерии, чтобы надрать зад этим хвастунам, покусившимся на чужую территорию в надежде испугать врага своим могуществом...
Гу Юнь имел в виду «тебе не обязательно так перетруждаться», но, поворачиваясь к Чан Гэну, своей наполовину закованной в стальную броню рукой умудрился легко коснуться его ладони. Чан Гэн поймал его холодную ладонь и накрыл широким рукавом парадных одежд, делясь теплом.
Разумеется, Чан Гэн прекрасно умел себя контролировать, но неожиданные объятия разожгли пламя в его сердце и зародили несбыточные надежды.
Он пристально посмотрел прямо на Гу Юня и спросил:
— Что?
Второй раз за день Гу Юнь лишился дара речи.
В том, как они смотрели друг на друга, было что-то болезненное. Гу Юнь замер и долго ничего больше не предпринимал. Чан Гэн же быстро помрачнел и высмеял свои несбыточные надежды: «Как и следовало ожидать, мне просто показалось».
Когда Чан Гэн уже собирался было отстраниться, его зрачки сузились от удивления: под прикрытием длинного рукава Гу Юнь в ответ сжал его руку. Хватка его холодных, сухих и шершавых пальцев, усиленная броней, была уверенной и решительной.
Гу Юнь вздохнул. В глубине души он прекрасно понимал, что, поддавшись порыву, перешел черту и обратной дороги не будет. Чан Гэн и так много лет страдал от Кости Нечистоты и не переживет, если Гу Юнь снова пойдет на попятную. Да и непорядочно сегодня говорить одно, а завтра — другое. Нельзя сказать, что Гу Юню не доводилось раньше сыпать красивыми пустыми словами. Будучи сильно навеселе, он не раз нес разную чушь и щедро раздавал обещания. Он столько лет прожил на свете и только сегодня понял, что самое трудное — это искренние обещания.
Когда Гу Юнь решился произнести ее вслух, от этой клятвы осталось всего ничего:
— Я хочу, чтобы ты берег себя. Были бы горы Циншань, а хворост найдётся [3]. Не беспокойся из-за пустяков. Я буду рядом.
Чан Гэн опешил. Слова Гу Юня вошли в одно ухо и вылетели из другого. Он так растерялся, что не мог вымолвить ни слова.
Под его пристальным взглядом Гу Юнь почувствовал себя неуютно:
— Пойдем. Эти деревенщины все еще жаждут увидеть нашего красавца Цзы-ду [4] и изысканные манеры Янь-вана. Да и одним северо-западным ветром сыт не будешь? [5]
В Черный Железный Лагерь нельзя было пригласить танцующих и поющих красоток или попробовать там отличное вино. Во-первых, во время войны алкоголь был под строгим запретом. Любого, кто дерзнул взять хоть каплю в рот, беспощадно наказывали согласно армейскому закону. Во-вторых, барышня Чэнь — единственная «красотка» в гарнизоне — после того, как Гу Юнь перестал носить корсет, заняла должность армейского лекаря. Поскольку она, не покладая рук, боролась за жизни раненных солдат в крепости Цзяюй, её уже больше десяти дней никто не видел. Так что оставался один «северо-западный цветочек». Танцевать он не танцевал, но любоваться им можно было совершенно бесплатно.
Поэтому так называемое пиршество в честь Его Высочества принца Янь-вана заключалось в том, что повара приготовили на несколько блюд больше, чем обычно, а генералы, не занятые в обороне гарнизона, составили принцу компанию. Из-за необходимости смены караула они не могли задерживаться надолго, но на войне любая передышка бесценна. Впрочем, долго рассиживаться никто не рискнул и все разошлись, едва зашло солнце.
Остался один лишь Гу Юнь, который пошел провожать немного растерянного Янь-вана к месту его ночлега.
— У нас тут тоска смертная, не находишь? Ни тебе вкусной еды, ни напитков, а единственное развлечение с утра до вечера — кулачные бои, где нет разницы победил ты или проиграл, — Гу Юнь повернул к нему голову и добавил: — И ты ещё злился на меня, будучи ребенком, что я отказываюсь брать тебя с собой? Ну как, понравилось?