Шэнь И тоже был потрясен:
— Маршал, но ведь военное донесение еще даже не дошло до столицы. Среди пленников много высокопоставленных лиц иностранных государств. Разве можем мы так... своевольно распоряжаться их судьбой?
Гу Юнь поднял руку, чтобы перебить его:
— Не отступи тогда Черный Железный Лагерь, люди из племени хань остались бы под нашей защитой. Да, возможно, им пришлось бы стоять в очереди ради миски жидкой каши, но никто бы без всякой на то причины не увел их в плен и не обращался с ними унизительно, как со скотом... Я, конечно, не виню вас, господа. Ведь Янь... Я сам лично отдал приказ к отступлению, чтобы сохранить Черный Железный Лагерь, и в будущем мы смогли одержать эту победу. Плененные и униженные врагом мирные жители все еще надеются на мое покровительство. Можно дурно обойтись с кем угодно, но только не с теми, кто верно тебе служил.
Стоило ему произнести эти слова, как в шатре воцарилась тишина — не слышно было ни вороны, ни воробья. Возражений больше не поступало. Правда вскоре выяснилось, что Гу Юнь не собирался «своевольно» отдавать военнопленных.
Поначалу обе стороны действительно встретились в условленное время в условленном месте и обменялись пленными. Союзные войска западных стран уже готовились к отходу, когда кавалерист в легкой черной броне внезапно выхватил древко от стрелы и ткнул им в грудь своего соседа. На грудь «жертвы» заранее прикрепили мешочек с куриной кровью, который тут же лопнул от удара. Хлынула кровь — издалека могло показаться, что несчастного настигла вражеская стрела.
Игра «жертвы» была крайне убедительна: солдат мгновенно рухнул на землю, чтобы потом спокойно и дальше притворяться мертвым.
Гу Юнь от «изумления» вытаращил глаза, широко разинул рот и безжалостно приказал:
— Эти бесчестные люди хуже псов и свиней [6] — никак не могут обойтись без подлых предательских уловок. Под эгидой обмена пленными они тайком решили атаковать нас. Уничтожьте их!
Легкая кавалерия на переднем фланге расступилась, пропуская вперед десятки бойцов в тяжелой броне. Когда Гу Юнь закончил свою речь, по врагу ударила тяжелая артиллерия.
Когда в юности маршал впервые подавлял восстание в западных землях, то еще не умел действовать столь бесчестными методами. Потом, после открытия Шёлкового пути, когда стороны заверили друг друга в дружеских намерениях, Гу Юнь всегда старался поддерживать репутацию великой державы и одергивал своих соратников, создавая обманчивое впечатление милосердного, справедливого, почтительного, мудрого и искреннего человека [7].
Оказалось, что под шкурой овцы все это время скрывался волк, который к тому же врет, не стесняясь!
Союзники, первыми предложившие обменяться пленниками и заложниками, были потрясены, но не успели выразить свое недовольство — Черный Орел буквально упал на них с неба, отрезая пути к отступлению и осыпая градом стрел. Они уничтожили половину сигнальных снарядов, и союзники остались практически ни с чем. Вскоре они оказались разбиты.
Гу Юнь повернулся к Шэнь И и признался:
— Я использовал захваченных в бою пленных в качестве наживки. Как думаешь, никто ведь не обвинит меня в «своеволии»?
Шэнь И промолчал.
Большинство пленных, захваченных союзной армией западных стран на центральной равнине, составляли купцы, которые приехали сюда издалека, чтобы заработать денег. По собственной глупости они не последовали совету Ду Цайшэня и вовремя не покинули опасную территорию. И вот к чему это привело.
У кого-то было собственное небольшое дело, а кто-то скитался вместе с караваном и тем самым зарабатывал себе на хлеб. Среди них были мужчины, женщины, дети — их осталось всего чуть больше тридцати человек, остальные погибли от рук солдат западных стран.
Той ночью жители центральной равнины, с которыми в плену обращались не лучше, чем с домашней скотиной, наконец под охраной Черного Железного Лагеря смогли вернуться на родину. Оставалось около десяти чжанов [8] до границы Шёлкового пути, когда один из пленников упал на колени, головой в поклоне ударившись о землю, и разразился рыданиями. Горестный плач эхом разносился у границ Шёлкового пути, даже пролетавшие мимо птицы не могли слушать этот преисполненный скорби плач.
Гу Юнь махнул рукой, приказав сопровождавшим пленных солдатам не торопиться и дать беднягам выплакаться.
Лишь один из этих людей не проронил ни слезинки. Лет ему было около тридцати и обладал он мягкой наружностью ученого мужа. В сопровождении подростка лет шестнадцати он подошел к Гу Юню и остановился на почтительном расстоянии — их разделяла группа солдат.