Господин Фэнхань громко плакал от радости, услышав последние новости. Придворные ликовали. Несмотря на то, что Гу Юнь позднее в письме попросил снисхождения за то, что своевольно срубил голову правителю Цюцы, это казалось сущей безделицей. Все прекрасно знали, что на поле боя Гу Юнь довольно жесток. Даже Ли Фэн был ничуть не удивлен этой новостью.
Лишь Чан Гэн нахмурился, прочитав пришедшее в Военный совет донесение. Интуиция подсказывала ему, что дело явно не чисто.
К несчастью, не успел он как следует это обдумать, и Черный Орел, срочный гонец, вручил ему другое письмо:
— Ваше Высочество, Аньдинхоу просил передать это вам лично в руки.
Последний раз Гу Юнь писал ему лично два года назад, когда только отправился на Шёлковый путь. Всего письма было два, и одно из них — написано почерком Шэнь И.
Чан Гэн прекрасно владел собой, поэтому спокойно взял письмо и вежливо поблагодарил доставившего его гонца. Черный Орел был человеком простым и неискушенным и едва не прослезился, тронутый таким почтительным обращением. Он отвесил Янь-вану глубокий поклон, жалея, что не может поклониться еще ниже, и поклялся верно служить родине прежде, чем его отослали прочь.
Избавившись от гонца, Чан Гэн отпустил сопровождавших его слуг и новоиспечённого старшего евнуха. Ему не терпелось поскорее в одиночестве прочесть письмо. Чан Гэн чрезвычайно ловко и бережно вскрыл конверт — тот даже не порвался и его можно было спокойно использовать еще раз.
Оттуда выпали высушенные цветы абрикоса.
Гу Юнь в своем письме настолько скрупулезно описывал каждую мелочь, будто в него Шэнь И вселился. Маршал резко и красочно повествовал о трусости союзных войск западных стран, сцена с обделавшимися от страха врагами живо вставала перед глазами. Задержись кто из чиновников допоздна в покоях Военного совета, он бы пришел в ужас, услыхав, как сидевший за заваленным бумагами рабочим столом Янь-ван заливисто хохочет над военным донесением.
Письмо заканчивалось такими строчками:
"На пограничной заставе растет несколько абрикосовых деревьев, опаленных пламенем войны. Сердцевина их выгорела, и все жившие там муравьи и насекомые погибли. Я полагал, что деревья эти давно мертвы. Но однажды, возвращаясь из ночного патруля, я заметил, что с виду мертвые деревья вдруг ожили — на обгоревших ветках за ночь набухли почки. Как очаровательно и печально. В армии мало кто способен оценить подобную красоту. Любоваться цветами здесь все равно что играть на цитре перед быком [6], поэтому раз уж я сделал первый шаг и сорвал ветку абрикоса, чтобы тебя подразнить..."
Чан Гэн с трудом смог разобрать следующее предложение, хотя написано оно было почерком, который передавался в семье Аньдинхоу из поколения в поколение.
"Я мечтаю о том, что ранней весной вернусь в свое поместье и смогу сорвать еще пару веток".
Возможно, Гу Юнь решил, что строить планы на будущее — дурная примета, поэтому перечеркнул свои слова, оставив поверх них размашистую подпись. Непонятно было, намеренно это было сделано или нет. На бумаге остался четкий отпечаток абрикосовой ветки, точно шрам пересекающей иероглиф «Гу». Бумага, на которой было написано письмо, источала тонкий аромат невидимых цветов, а само письмо выглядело невероятно красиво.
Хотя внешне Чан Гэн оставался спокоен, внутри бушевали страсти.
Какими бы недалекими, глупыми или беспечными не могли иногда казаться богатенькие сынки из знатных семей, все они обладали прекрасным слогом и умели искусно играть словами, чтобы добиться желаемого в любви.
Ему невольно вспомнилось, как тонко Гу Юнь, напившись на свой день рождения в поместье, балансировал между ухаживанием и приставанием. Вместо того, чтобы начать ревновать [7] ко всем его гипотетическим возлюбленным, Чан Гэн подумал, что это мило.
Сделав глоток уже остывшего чая, он три или четыре раза от начала до конца неторопливо перечитал письмо. Текст его хотелось высечь в памяти — чтобы даже с закрытыми глазами можно было точь-в-точь воспроизвести каждый иероглиф. Наконец Чан Гэн отложил письмо в сторону и вместе с засушенными цветами убрал в кошель.
Затем он вывел иероглифы «знатная семья» [8] на листе бумаги и закрыл глаза.
Будучи "Янь-ваном", он представлял императорскую семью. Во время национального бедствия интересы знатных семей и правящей династии совпадали. Пока Чан Гэн не выкинул ничего совсем уж возмутительного, никто в здравом уме не посмеет его осадить. Многие знатные семьи с достаточным количеством свободных средств активно покупали ассигнации Фэнхо. Пока их пожертвований более или менее хватало...