Гу Юнь привык судить людей по себе. Если бы кто-нибудь пришел к нему и, указав пальцем на нос, заявил: «Гу Юнь, возвращайся-ка в поместье да выходи поскорее на пенсию. Ты каким-то чудом до своих лет дожил. Не отступишься, так рано или поздно помрешь, и у тебя даже могилы не будет».
Что бы он на подобное ответил?
В нынешние времена, если одной ногой человек стоит в холодной воде, а другой — в грязи, то ему тяжело будет идти вровень с обычными людьми и потребуется больше времени, чтобы сделать решительный шаг. По природе своей он останется немного холоден, но в груди его все равно будет биться горячее сердце. Непросто придерживаться выбранного пути, зная, что желание твое несбыточно. А уж если кто-то... особенно близкий человек, раскритикует твои мечты, разве это не усугубит ситуацию?
Долгое время Гу Юнь хранил молчание. Заметив, что через какое-то время Чан Гэн напрягся, он произнес:
— Я уже и обнял тебя, и поцеловал. Что еще ты желаешь от меня услышать? Когда мужчина слишком много болтает, у него не остается времени для других вещей. Понимаешь, да?
Чан Гэн остолбенел. Гу Юнь потянулся к еле тлеющей лампе в изголовье кровати и потушил ее. На горизонте еще не забрезжил рассвет, и в комнате царила кромешная тьма. Обычно балдахин был высоко приподнят, но сейчас был опущен, словно готовый затмить собой небеса и землю, и едва заметно колыхался на сквозняке от открытого окна. Не успел Чан Гэн ничего ответить, как с него стянули поясной шарф вместе с ремнем. Он еще не пришел в себя после данного обещания «идти по морю огня и горе мечей», так что щеки залил густой румянец.
— Цзы... Цзыси...
Гу Юнь что-то машинально бросил в ответ и нетерпеливо отбросил шелковый лоскут, приложенный к его пораненной руке, в сторону. После чего он облокотился поудобнее на мягкое покрывало и кончиками пальцев провел по полам одежд Чан Гэна.
— В тот день на горячих источниках ты рассказывал, что хотел что-то со мной сделать...? О чем ты тогда думал? [2]
Чан Гэн опешил.
— Куда подевалось твое знаменитое красноречие? — со смешком спросил его Гу Юнь. — Ну же, мне интересно.
Прежде Чан Гэн не сталкивался с такими откровенными заигрываниями. Он аж заикаться начал:
— Я... Я...
— В этом деле одних лишь мыслей недостаточно.
Гу Юнь ласково погладил его талию сквозь одежду, задев низ живота. Легко, но в то же время ощутимо. У Чан Гэна сбилось дыхание, он едва не подпрыгнул на месте и схватил бесстыжую руку Гу Юня, от наглых прикосновений которой все тело охватил жар. Еще немного — и пламя обратило бы его в прах.
Гу Юнь распахнул его одежды.
Чан Гэн встрепенулся, почувствовав холодное прикосновение к груди. Он попытался оттолкнуть Гу Юня, но не успел. Множество шрамов больших и маленьких, покрывавших его шею и грудь, вдруг перестали быть тайной. Мозолистые пальцы Гу Юня поглаживали его шрамы, и это внезапно оказалось очень приятно. Чан Гэн хотел было отстраниться в панике, но от нежных прикосновений во рту пересохло, а в ушах звенело. Он не мог определиться, чего хочет — чтобы это продолжалось или прекратилось.
Несколько дней Гу Юнь провел в пути, а потом целую ночь он просидел у его постели. К несчастью, действие лекарства к тому времени прошло, и мир расплывался перед глазами. Все так удачно складывалось, что надевать на нос люлицзин казалось неуместным. В нем Гу Юнь походил бы на лишенного эмоций механика, готовящегося разобрать железную броню.
Оставалось полагаться лишь на осязание. Ладонью Гу Юнь провел по неровным шрамам на теле Чан Гэна, и это оказалось мучительнее, чем видеть их собственными глазами.
— Больно?
Чан Гэн опустил голову, внимательно на него посмотрел и ответил невпопад:
— Это старые шрамы.
Сердце Гу Юня переполняло множество эмоций, даже жгучее желание чуть ослабло. Он прищурился и осторожно погладил шрамы. Чан Гэн больше не мог этого выносить и с тихим всхлипом схватил Гу Юня за запястье.
— Не бойся, — мягко попросил его Гу Юнь. — Позволь мне любить тебя.
Если бы этот слепец мог видеть выражение лица Чан Гэна, то скорее всего, воздержался бы от своего «не бойся».
Чан Гэн потянулся за новым поцелуем. Они целовались до тех пор, пока пламя внутри не разгорелось до того, что Гу Юню захотелось перехватить инициативу и немедленно им овладеть. Вдруг на Чан Гэна что-то непонятное нашло, и он выпалил:
— Ифу...
Гу Юнь опешил. Стоило Чан Гэну так его назвать, как это сбило весь романтический настрой. Неважно, как сильно Гу Юнь его хотел, он совладал со своими страстями и желаниями и заточил их в железную клетку.