Малютова Юрия Юрьевича назначили на должность Генерального прокурора России всего две недели назад. Этот седой, грузный мужчина с благообразной красотой и астматической одышкой производил впечатление вполне киношного прокурора – солидного, обаятельного, с некоторой долей иронии к себе и окружающим. Он на редкость складно, но просто говорил, любил посмеяться, покрасоваться и вообще вел себя раскованно. Словом, Юрий Юрьевич представлял вполне достойного кандидата на новое скандальное разоблачение в какой-нибудь газетенке, потому что на должности вел себя смело, если не сказать безоглядно, а репутацию успел приобрести человека неординарного.
Меркулов видел его всего один раз – в день представления работникам Генеральной прокуратуры, но Юрий Юрьевич успел перейти с Меркуловым на «ты», вырвать обещание у Константина Дмитриевича посетить маленькую портретную галерею Генпрокурора, которую он создавал самолично, и заручиться поддержкой Меркулова в создании новой концепции по борьбе с коррупцией и организованной преступностью. Казалось, что Генеральный прокурор сидит на своем месте как минимум лет двадцать и собирается просидеть еще столько же, потому так старательно вьет себе теплое гнездышко. «Удивительна у этого человека только одна способность – располагаться на любой табуретке так, будто это трон, искренне не замечая неудобств», – Меркулов завидовал таким жизнерадостным людям и даже в глубине души мечтал отхватить для себя хоть капельку их оптимизма.
– Входи, потолкуем, – Юрий Юрьевич расползся за массивным дубовым столом, запутавшись в клубке телефонных проводов. – Если дадут, конечно, – прикрыв трубку рукой, прошептал он Меркулову.
Малютов отличался той самой небрежностью, которую смело можно назвать барской, – на нем даже самый дорогой костюм «от кутюр» сидел так, словно его пошили на фабрике «Большевичка» в шестидесятые годы. И дело заключалось не в плохой фигуре, не в неверно подобранном фасоне и цвете, а в той особенной манере застегивать, например, пуговицу на пиджаке или отпустить немножечко ниже уровня приличия узел галстука.
– Давно не видел тебя, Константин Дмитриевич. Нельзя нам надолго расставаться. Ну да ладно, издержки знакомства со службой. Обещаю больше не бросать вас. Виточка, – Малютов поднял трубку внутреннего телефона, – отключи нас на полчаса ото всех, от кого возможно. Ну вот, теперь никто нам не помешает потолковать. Знаешь, Константин Дмитриевич, мы ведь теперь должны держаться друг за друга, как влюбленные в «Титанике». Не согласен?
– Слишком возвышенная аллегория. Я такими образами, Юрий Юрьевич, не мыслю.
– Напрасно, наше время подбрасывает еще более причудливые сочетания. Тебя, вероятно, пугает моя фамильярность, но ведь это всего лишь форма, а суть проста – наш альянс не просто поможет усидеть нам в креслах, но, возможно, поможет уцелеть и нашей совести. Мне чего-то не хочется ее, бедную, совсем придушить. Чего молчишь?
– Думаю. У меня сегодня собаку покусал один гангстер-бультерьер, и то я мучаюсь, что не смог защитить, а вы о совести в таком глобальном масштабе, – неожиданно признался Меркулов.
– В том-то и дело, великие дела обычно съедают великие идеи. А знаешь почему?
Меркулов молчал, вопрос был задан риторический.
– Потому что под великие дела вербуют множество баранов, которые готовы продолжать путь туда, куда пути, в сущности, нет, даже когда вождь почил в бозе. Людская глупость неостановима.
Меркулов с удивлением подумал, что где-то совсем недавно он уже слышал эту мысль, с каким-то другим окрасом, но очень похожую.
– Вот, пожалуйста, – Малютов вздохнул, словно мехи гармошки растянул ухватистый гармонист, – полюбуйся. Нас уже обвиняют во взяточничестве. По некоторым данным, вор и рецидивист Чирков готовится к побегу. Каково? – Прокурор бросил на стол согнутый в четыре раза сегодняшний номер газеты.
Меркулов внимательно просмотрел заметку с пародирующим детскую сказку названием: «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а от тебя, Малютов, и подавно уйду…»
– Вы расстроены, Юрий Юрьевич?
– Ничуть. Мне нужны материалы на Чиркова, весомые, доказательные, с полной картиной его поганой жизни. Должен же я, наконец, заявить миру о своем малютовском правлении. Почему же не с дела Чиркова? По-моему, типчик достойный?
– Достойный, без сомнения. Именно поэтому торопиться не следует. Понимаете, Юрий Юрьевич, тут не все просто, как кажется на первый взгляд. Вот есть у нас картина преступления, мотивы, потерпевшие, но чует мое сердце, что-то ускользает, где-то ниточка рвется.
– Выражайся яснее, Константин Дмитриевич. Чего тебе там никак не удается схватить?
– Яснее некуда. Кто-то стоит за Чирковым.
– Ага-а, – Малютов с шумом откинул свое грузное тело на спинку кресла и возложил руки замком на живот, где напряглась, готовая вырваться, пуговица его модного пиджака. – Думаешь кто?