– Что же случилось накануне самоубийства?
– Не знаю. Не могу понять. Миша последние два дня был сильно возбужден. Тут еще эта катастрофа, суматоха. Я же говорю, у них с отцом привязанность была настоящая… Им бы сесть, поговорить, а все недосуг. Миша и поехал на завод – выяснять отношения. Я, конечно, не знала, куда он отправился. Это я виновата. Знаете, юношеские увлечения… Кто через это не проходил? Мальчишкам нравятся взрослые женщины. Но я поздно заметила. Поехала к Савельевой… Знаете, что мне эта шлюха ответила: «Ничего преступного в его любви ко мне не вижу!» Это она матери… Свинья!
Турецкий поднялся. Его подташнивало. «Наверное, перепил кофе», – успокаивал он себя. Но присутствие этой женщины, Тамары Ивановны Лебедевой, становилось все более невыносимым. Она, казалось, раздела Александра и высмеяла принародно все недостатки на его теле. Ему хотелось бежать отсюда, из этого дома, с этой улицы, из этого города, пропахшего человеческой гарью. Надо уйти немедленно из комнат, куда приходила Савельева, сидела, наверное, на этом же дымчатом диванчике, пила кофе из белой чашки с блюдечком и рассуждала с Мишенькой о разумном, добром, вечном, а потом трахалась с папенькой в его джипе. Учительница, филологиня, богиня…
– Вы читали, Тамара Ивановна, предсмертную записку мужа? – уже на лестничной площадке поинтересовался Турецкий.
– Нет, нет! И не хочу! Не желаю! – отшатнулась Лебедева.
«Почему?» – надо было еще спросить и это, но у Александра уже не хватило духу и сил. Он, едва попрощавшись, выскочил в сосновый лесок.
Злоба, обида, распиравшие Турецкого, гнали его пешком до первого телефона-автомата километров пять. Мимо проносились такси, останавливались автобусы, но Александр мерил грязную обочину широкими шагами, не замечая фонтанов брызг, вырывавшихся из-под колес автомобилей. Он отчаянно жестикулировал по дороге, разговаривая сам с собой, с воображаемой Савельевой, с погибшим Лебедевым. Резко выдохнув носом семь раз, Турецкий справился с возникшим было желанием немедленно позвонить неверной возлюбленной и, разыскав, наконец, допотопный, с едва слышимым гудком аппарат, набрал номер начальника областного управления внутренних дел. Трубка, в которой даже посреди рабочего дня что-то ели и прихлебывали, неподдельно удивилась:
– Далеко, Александр Борисович? Ну никак нам не удается встретиться… Что вы говорите?!
– Я говорю, что наша встреча вряд ли вас обрадует!
– Так отвратительно слышно! Откуда вы звоните?
– Это неважно, – Турецкий от крика распалился еще сильнее. – Я сейчас приеду и разнесу всю вашу халабуду! Вы – нерадивый, бестолковый работник! Кто будет отвечать за убийство Сабашова? Почему меня не поставили в известность об аресте Михаила Лебедева? Я вас спрашиваю, почему? Какого черта вы делаете из меня дурака?
Трубку на другом конце провода бросили, что привело Александра прямо-таки в бешенство. Если бы этот несчастный начальник областной милиции ненароком оказался в данный момент рядом, Турецкий не смог бы поручиться за себя. С тупостью капризного любовника Александр крутил диск, но телефон еще полчаса отзывался короткими гудками. Наконец генерал решился вновь взять трубку и, как на грех, наткнулся опять на Турецкого.
– Не вздумайте бросать трубку. Для вас же лучше, если мы объяснимся по телефону, – пригрозил Александр.
– Чего вы так нервничаете?
– Не нужно передергивать. Вы сорвали мне важную операцию. С каких это пор следователь Генпрокуратуры узнает об аресте подозреваемого из уст его матери? Вы хоть соображаете, как меня подставили?
– Мне думается, вы сами виноваты. У вас свое поле деятельности, а делом по факту смерти Лебедева занимаются мои подчиненные из угро.
– Гибелью Сабашова – тоже! Я должен немедленно допросить арестованного Михаила Лебедева. Где он содержится?
Трубка хотя и покорно, но с плохо скрываемым недовольством сообщила, что Лебедев находится в местном следственном изоляторе. Однако прежде чем отправиться на допрос к молодому Лебедеву, Турецкому нужно было выяснить одно странное обстоятельство: почему же все-таки задержали Михаила. Ведь в тот вечер, когда директор выбросился из окна, о присутствии сына на заводе никто и словом не обмолвился.
В отделе кадров старая знакомая Турецкого – маленькая старушка с черной повязкой на волосах, – по-видимому напуганная внешним видом следователя, без разговоров разыскала адрес Нади – секретарши Лебедева. Надя уволилась с работы буквально на следующий день после похорон директора, что в общем-то никто не посчитал подозрительным.
Телефона в частном секторе, где Надя, несмотря на свою приближенность к шефу, снимала жилье, не было, поэтому Турецкому предстоял еще один вояж по промозглым улицам Новогорска.
Глава 46. ЛЮБЛЮ
Черный кобель вырывал цепь за латаной-перелатаной изгородью двора, пока из сеней не вышла повязанная шалью, в тапочках, средних лет женщина.
– К Надежде? Вроде другой к ней ходил – маленький такой, чернявый, – сразу сдала все явки хозяйка. – А вы че-то рано, она еще спит. Надежда, как с работы уволилась, раньше трех не поднимается. Чем теперь только платить будет? Вы не думайте, мил человек, я ее не выгоняю, родственница какая-никакая все ж. Но мне самой на что-то жить нужно? – Хозяйка, вероятно, приняла Турецкого за потенциального жениха Нади и решила на всякий случай выторговать девке приличное содержание, углядев по одежке, что претендент – мужчина не бедный.
Вход в Надины апартаменты располагался с противоположной стороны избы, и в отличие от хозяйкиного ее крылечко совсем занесло снегом, оставался только едва заметный намек на тропинку. Женщина постучала в окошко:
– Вставай, Надежда! Женихи уже все ворота пообоссали, а ты все валяешься.
Через минуту белая занавесочка с выбитым на ней цветком отодвинулась и за стеклом нарисовалась заспанная, недовольная физиономия Нади.
– Вон, хахаль к тебе, – возбужденно жестикулировала хозяйка, указывая на Турецкого, который уже обивал о ступеньку снег с валенок.
Китайский Надин халат с изображением поверженного дракона резко контрастировал с патриархальной обстановкой жилища. На столе выдыхалась полная пепельница окурков, в тарелке плавали огрызки огурцов, а две пустые поллитровки закатились под убогую тахту, на которой клубком запутались неубранные простыни.
– Филаретовна, ты что тут забыла? – Наде явно нездоровилось с похмелья. Вместо конского хвоста висели жалкие плети распущенных волос, не вымытых согласно телевизионной рекламе шампунем «Pro-v». – Дай мне с гостем поговорить.
Но Филаретовна уходить не торопилась:
– Я че, Надежда… Деньги-то… Сотку с тебя.
– Отстань. Потом. Я же сказала, отдам. Ну где я тебе сейчас возьму? Я их что, рисую?
– Так, может, молодой человек расплатится? Не чужой, поди?
– Чужой, чужой. Ну, Филаретовна, будь человеком, отвяжись. Обещаю, Богом клянусь. – В голосе Нади прозвучали отчаянные нотки.
Турецкий смотрел на хозяйку, которая своими ножищами уперлась в пол, и понимал, что она не «уступит и пяди своей земли». Здесь, в провинции, где счет деньгам велся совсем по-другому, чем в банковской, купеческой Москве, десятка могла запросто сделать человека счастливым, а сотка – лишить жизни. «Придется откупаться», – Александр вынул из кармана бумажник.
– Вот! Какой человек! Надежда! Это не то, что твой говнистый… – Филаретовна осеклась под злым взглядом девушки и вцепилась в сотню двумя руками, словно боялась, что Турецкий отберет ее назад. – Чайку, может? А-то самогоночки? Недорого.
– Иди, иди, Филаретовна. Гость не пьет. Да что ты в самом деле, замучить меня сегодня собралась?
Когда хозяйка наконец ушла, Надя бессильно опустилась на тахту. Ее лоб от слабости и пережитого напряжения покрылся испариной, она схватила ковшик с ледяной водой и принялась жадно и шумно, как собака, лакать.