Огневласая снова улыбнулась.
— Это не кличка, а сокращение имени. Просто прижилось как-то. Привыкли его так величать. А кличут его Айденом.
— Он ведь… очень молод. Почему за ним пошли? Почему слушаются? — кажется, мои вопросы её совсем не смущали. Она была даже рада поговорить со мной, а я — уж тем более.
Стараясь правильно подбирать слова, смотрю только на огонь. Зрительный контакт сейчас кажется чем-то таким же диким, как и эти люди. Слишком опасно.
— За ним ещё не пошли. Он сейчас… М-м… Как же их величали… Принц! Нет, не так.
— Не он главарь? — хмурюсь.
— Его отец был главарём. Год уж как схоронили его душу. Пропал он, — девушка грустно вздыхает, но потом вновь берёт себя в руки и доброжелательно улыбается. — Айден пока хорошо справляется. Сегодня вот наши собирались до вечера кулаками махать, а он взял да прекратил это. Непогода нас навестит, — говорит она и загадочно поднимает голову к небу, но при этом закрывает глаза.
Нельзя смотреть на небо. Нельзя восхищаться звёздами. Нельзя верить.
— Я Миранда, к слову, — говорит она, явно ожидая от меня ответа. Но что-то словно сдавливает мне горло. Произносить своё имя вслух столь же опасно, сколько непривычно. Потому я молчу. Потому она понимающе улыбается.
Кажется, она любила разговаривать. А я вдруг поняла, что люблю слушать. Миранда рассказала о себе, немного о своей жизни и очень много о своём ребенке. За каких-то двадцать минут я узнала о том, как часто малышка Эбби ходит в туалет, сколько раз за ночь просыпается и как много портит пелёнок. А ещё Миранда рассказала про Честера…
— Мой муж не любил это место. Новый день – новый побег. Уповал на свободу и независимость. Но зато он любил меня, — она широко улыбнулась, мысленно отдаваясь воспоминаниям. — Прискорбно признавать, но его сердце было столь мало, что не вместило в себя ещё и Эбби. Душили его эти стены, обязательства… Он не стерпел. Так часто сбегал, что его сочли предателем и прогнали в самый разгар кислотного ливня. Одному небу известно, жив он, аль сгинул.
— Помогите! Ему плохо! — доносится до моих ушей чей-то болезненный крик. Да и не только моих.
Рыжая девушка теснее прижимает к себе младенца, проснувшегося от громких криков, и оборачивается в сторону шума, куда торопятся люди. Возле самого большого самодельного домишки собирается толпа зевак. Кто-то заходит внутрь, кто-то остаётся снаружи.
Я следую за всеми. Люди смотрят на меня напряжённо, будто я на чужой территории. Ещё немного, и они бросят в меня что-то, как в блохастую беспризорную собаку.
— Он… Он вдруг упал, и я… Я не знала, что делать, — дрожащим голосов бормотала женщина, которую вывели из дома.
Аккуратно растолкав пару человек, я выбилась в первые ряды и заглянула внутрь. На полу лежал парень в странной скрюченной позе, изо рта валила пена, и дикари пытались привести его в чувства, но безрезультатно. Жуткое зрелище…
— Разойдитесь! Кому сказал?! — грозный тон, грубые движения. Кто-то стремительно прорывался сквозь толпу. — Дайте же пройти!
Это был Каспер — чернокожий мужчина, выпустивший меня из клетки. Он подбежал к парню, сел возле него и рывком повернул его на бок, чтобы тот не захлебнулся.
— Вы не додумались сделать это сами? — гаркнул он на присутствующих, и кто-то сзади пугливо дёрнулся. «Кто-то» это я.
Каспер приложил два пальца к шее больного, а потом снова переложил его на спину и стал руками давить на его грудную клетку. Заводить сердце. Безрезультатно.
Нам с Энди иногда попадались люди. Чаще всего — мёртвые. Мы делали вид, что не происходит ничего необычного, но где-то внутри сочувственно рыдали, грустно глядя на остывшие тела. Теперь смерть произошла на глазах. Уже второй раз. Мой маленький хрупкий мирок умирал вместе с ними. Трескался, ломался. Эта ночь была особенно болезненной.
У всех людей людские традиции. У дикарей — …тоже людские. Казалось бы, как радостно кричали они, когда один убивал другого. С какой жаждой они смотрели на меня и девушку, погибшую на ринге. А теперь все они стояли на молчаливых похоронах тех, чьей смерти так желали.
— В этот вечер мы собрались, чтобы поблагодарить наших братьев за рвение к жизни, — говорил Каспер, пока за его спиной горел самый огромный костёр из всех, что я когда-либо видела. Так они хоронили людей — предавали их тела огню. Дикари живут по принципу «меньше народа — больше кислорода». Они проводят эти бои для того, чтобы определить, кто же достоин дышать.