— Лучше бы ты сегодня свои порошочки с места на место перекладывал, — ногами ударяя по его животу, сквозь зубы процеживал Джош. — Может тебе руки вырвать, а? Звучит соблазнительно, да? Как по мне, очень даже.
Избивать его кулаками было приятнее, чем срисовывать закат. Резать осколками его ладони было приятнее, чем курить самую дорогую сигару. Слушать его покорное молчание было приятнее, даже чем голос Нии.
«Она красиво поёт. Клянусь, ты бы это слышал. Однажды утром она прокралась в ванную в соседней комнате, а я пошёл следом и сел у самой двери. Она пела без слов. Произносила несуществующие слова несуществующего языка, а я представлял, как она держит в руках какой-нибудь дурацкий женский шампунь, воображая микрофон. Она красиво поёт… Были бы у нас в колледже какие-нибудь инструменты, я бы сочинял под её песни музыку. Но вместо этого я по утрам просыпаюсь как можно раньше, чтобы каждый раз ждать её у ванной и слушать, как она поёт. Получается не всегда — она та ещё ранняя пташка. Слава земле, теперь у нас есть телефоны, и я могу записать её голос на диктофон. У меня уже целый альбом».
Он рассказывал это сам себе на крыше. Разговоры с собой стали особым ритуалом, ведь Элисон уже слишком сильно вжилась в свою роль туповатой сучки (хоть на самом деле была очень умной и глубокой девушкой), а все эти «друзья» никогда его не понимали. А он, в общем-то, к этому никогда и не стремился.
Одиночество и голодная депрессия.
Депрессия и голодное одиночество.
С этим гимном проходили годы.
Думая об этом, он оставил последний синяк на теле Барта.
— Это ты зря… — прохрипел тот, не найдя в себе сил даже поднять заплывшие от гематом глаза.
Джош и сам это понимал. Он нажил себе сильного врага, и это не исправит уже ничто.
Парень вышел из уборной в приподнятом настроении. Проходя мимо барной стойки, отобрал у кого-то бутылку пива, отпил с горла и обернулся. Подумал, что нужно бы найти Нию и увести её куда-нибудь подальше. Вот только её нигде не было, а Элисон была уже слишком пьяна, чтобы отвечать на его вопросы.
По телу от волнения прошлась мелкая дрожь, когда на телефон пришло СМС от Нии:
«памоги мне… джош забири меня».
Перед глазами потемнело. Он даже не успел ничего заподозрить — ринулся к выходу, грубо расталкивая всех на пути. Он точно знал, куда идёт. Ноги несли его сами, а в голове то и дело витали нагнетающие мысли. Он поднялся на третий этаж. Там, в самом дальнем кабинете, находилось подобие наблюдательного центра, от которого у него, естественно, была собственная ключ-карта. Металлическая дверь открылась почти бесшумно. Перед входом пришлось обернуться по сторонам и ввести на небольшом зелёном экране своё имя.
В тёмной комнате не было окон. Только большой стол вдоль стены, на котором были установлены десятки мониторов, кнопок, рычагов и металлических клавиатур. Серые стены вызывали ощущение холода, хоть по всему корпусу во всю работает навороченная отопительная система. Парень открыл ящик в столе ключом поменьше, и оттуда выехала электронная панель. Джош приложил к ней свою руку, и механизм запустился. Включился только один экран, но ему этого было достаточно.
Помимо записей со всех камер, здесь можно было увидеть и базу данных всех учеников, информацию с их телефонов и ещё много-много всего, о чём учащимся, конечно же, не рассказывали.
Сделав всего пару кликов по кнопкам, Джош понял, почему не смог позвонить Ние сразу после того, как получил от неё СМС. Кто-то поставил её телефон в режим барьера. До Нового времени это называли режимом полёта. В это же время благодаря её мобильному он узнал, что её сердцебиение прямо сейчас учащённое. Похоже, с ней действительно что-то происходит. Ну, а дальше дело оставалось за малым — включить записи с камер и понять, что она добровольно пошла в карцер. Куда Джош и сам решил направиться.
Небо 19. Докажи
А ведь если бы я была одна? А ведь если бы звуки чужих голосов, а ведь если бы голоса чужих звуков умолкли навеки, как навеки сломанное радио?
А ведь если бы я была одна? Капля росы на завтрак, куплет из песни ветра на обед. Я бы не боялась чужих слов и прикосновений. Я бы любила себя, ведь некому меня упрекнуть в уродстве.