Парень убирает одежду со своей кровати, по одной футболке носит в шкаф — эта бессмысленная ходьба его хоть как-то успокаивает. Я не решаюсь что-то говорить. Эл так и не вернулась с вечеринки, но что-то мне подсказывает, что Джош взволнован не из-за этого. Всю дорогу от карцера до комнаты он молчал и этим пугал меня ещё больше.
Когда мы уходили, он холодно переступил через охранника, словно того уже не было в живых. В третьей камере, к слову, тоже было пусто. Кто бы там ни был, он сразу ушёл, как его выпустили.
— Джош, я думаю, нам нужно поговорить.
Он остановился и не успел ещё повернуть голову в мою сторону, как я уже успела пожалеть о сказанном.
— …О том, что было на крыше.
Белая футболка, отдающая синеватым оттенком от ночного света из окна, чуть спущенные спортивные домашние штаны, закатанные у щиколоток… Он, как всегда, был безупречен в любом образе, а я, как всегда была трусливой идиоткой, не способной связать и двух слов.
Он сел на мою кровать слишком близко ко мне и положил руки на мои икры, как бы пытаясь меня успокоить. Это я должна тебя успокаивать, Джош. Эта роль должна принадлежать мне, а ты снова перевернул всё вверх дном.
— Я хотела сказать это завтра, когда всё будет спокойно. Ты многое для меня делаешь. Многое мне рассказываешь и позволяешь. И я бы тоже хотела быть… Честной, — опускаю взгляд и ощущаю его руку на моём плече. — Я не уверена, что то, что было сегодня, это от чистого сердца. Не уверена, что это нужно мне или тебе. Может, это были просто наркотики? Просто порыв эмоций?
Замечаю, как начинаю тараторить, и он тоже это замечает, потому перекладывает руку на мою щёку и успокаивающе улыбается. Нежно проводит пальцем от лба до подбородка, вызывая табун мурашек.
— Мы можем это проверить, — говорит это так спокойно, словно речь идёт о выборе занавесок для окна.
Какое-то время он смотрит мне в глаза, спрашивая разрешения. Подсаживается ближе. Медленно, будто боясь меня напугать, запускает пальцы в мои волосы и аккуратно тянется к моему лицу.
Тихо здесь. Так тихо, что я слышу своё и его дыхание. Так тихо, что я будто бы ощущаю стук своего сердца, но оно врёт. Сейчас оно умолкло замертво.
Звёзды за окном. Не смеются и не плачут. Смотрят на нас каменным взглядом. Каменной душой. Каменным телом. Некому оплакивать их внутреннюю смерть, прикосновения им чужды. Мне тоже.
Его губы лишь на одно мгновение, лишь на один миллиметр еле касаются моих, и я тут же отворачиваюсь. И от них, и от него всего.
Парень не отстраняется, но принимает мой отказ болезненной полуулыбкой. Сжимает губы, смотрит мне в глаза, чтобы я хотя бы взглядом его утешила. Или добила.
— Я не чувствую к тебе того же, Джош.
Шёпот — всё, на что способен мой голос. Скажу громче — уничтожу его.
— Прости меня. Кажется, я… Всё ещё люблю Энди, — вру.
Он отстраняется лишь на пару сантиметров, но никак не может оторвать свою руку от моего лица и волос. Бережно накручивает локоны на пальцы и так же бережно отпускает, оставляя слабые полураспущенные кудри.
— И ты меня прости, Ниа, но твои извинения мне не нужны, — улыбается. — Твоё равнодушие мне как ножом по уже разбитому стеклу. Больно, но хуже уже не сделает. Я всё понимаю. Знаешь, я был сломан столько раз… Если бы на каждый мне давали пачку сигарет, я бы никогда не слезал с подоконника. Я бы сдох на нём от рака лёгких.
Он оставляет за своими словами несколько мгновений, чтобы в тишине коснуться кожи под моими глазами и вытереть с них воображаемые слёзы.
— Я бы бился головой о стену. Я бы вбивал гвозди себе в запястья, лишь бы иметь возможность рисовать тебя чаще, чем каждую ночь. Знаешь, внутри меня по вечерам что-то чёрное отгрызает по кусочку от души, когда ты желаешь мне спокойной ночи и банально забываешь произнести моё имя. А оно растёт, растёт… И лопается, забрызгивая стены. И всё в крови… И руки в ней, и лицо, и комната. Только ты чистая. Боюсь тебя испачкать.
Его слова становятся громче крика, хоть говорит он шёпотом, и я сдерживаю в себе желание заплакать. Я не достойна такой искренности. А он не достоин такой боли.
— Все мои близкие мертвы или не существовали. Все, с кем я искренне говорю, появляются только по ночам в отражающих поверхностях. И я каждый раз кричу им о том, как мне надоели их голоса. Их так много, Ниа… Я так устал разбирать этот шум. Из-за него я словно глохну. Притворяться глухонемым было не идеей Элисон. Я сам вызвался. Мне хотелось хотя бы сделать вид, что я не слышу это. Но я не могу даже спать. Мне не страшно не проснуться, мне не страшно умирать в агониях. Я и так сделал свою жизнь самой страшной каторгой. Поэтому я и рисую тебя. Мне нужно, чтобы твой образ полностью забил собой мою голову. Я сам так хочу. Я сам выбрал этот путь. И мне самому об него стирать ноги, но… — он вновь опустил руку на моё плечо, намеренно немного стянув с него бретельку ночнушки. — Ты стала моим наркотиком. Сегодня ты откажешь, но я сделаю так, чтобы завтра ты сказала «да». Я тут вспомнил одну забавную историю… — он вдруг рассмеялся. — До Нового времени где-то в Индии жила девушка. Главная красавица, желанна всеми мужчинами. Не очень богатый паренёк каждый день подкидывал ей цветы под окно и каждый день клялся в любви. И когда пришло время услышать её ответ, он получил отказ. А на следующий день она проснулась от дикого жжения на лице. Кислота, которой её облили, разъела половину лица и лишила левого глаза. Вот так изуродованная красавица осталась никому не нужна. Не знаю, почему я это вспомнил, — он снова улыбнулся и с пугающей заботой заправил прядь моих волос за ухо. — Спокойной ночи, Ниана.