«Проверьте комнаты! Живее-живее!» — снова раздаётся голос, и я моментально падаю на пол, спрятавшись за кроватью. Смотрю на часы — половина пятого утра. Что, небо его дери, у них происходит?
Кто-то врывается в комнату, настежь распахнув двери с таким грохотом, что та чуть ли не вылетает из петель. Вижу только чьи-то ноги, обутые в чёрные зашнурованные ботинки. Мужчина делает лишь один шаг за порог и, увидев, что здесь никого нет, убегает вместе с толпой подростков и других местных полицейских. Вторых, кстати, стало в колледже намного больше. После случая на тренировочной площадке из G-27 прибыло человек десять в военных формах. Все молодые — лет по двадцать шесть. Наверное, они даже учились здесь когда-то.
Дверь, ударившись об тумбочку, снова закрывается. Я подбегаю к ней, закрываю на защёлку и снова в панике ищу линзы. Последняя пара... Это была последняя пара.
Переворачиваю всё вверх дном, выворачиваю постель, швыряю на пол, отодвигаю тумбу, сдвигаю в сторону кровать, ищу даже под матрасом. Нет… Нет-нет-нет… Только не линзы. Только не они…
Если и был в мире человек, который умер от страха, то я сейчас испытываю что-то в разы страшнее. Что-то намного-намного страшнее… Меня буквально тошнит от паники. Голова кружится, к глазам подступают слёзы. Мне выжгут глаза… Мне выжгут мои голубые глаза. Будут вгонять огромные шприцы под кожу. Я стану бесчувственным овощем, как Кёрли. А потом меня убьют. Потому что мы не достойны жить.
— Нет, они здесь. Они точно здесь.
Обрыскиваю всё по третьему кругу. Но невозможно найти то, чего нет. Их просто нет! Комната оставалась открытой на ночь, и это ещё больше вгоняет меня в панику. Если кто-то забрал их, то он всё понял. То он расскажет это остальным. То вся моя жизнь теперь просчитана по дням. По часам.
От бессилия просто падаю на колени. Даже не осталось эмоций. Просто пялюсь на смятую наволочку на полу и не верю в происходящее. Вот и всё, Ниа… Вот и всё. Даже если я сбегу и где-то спрячусь, я просто умру от голода. И Кёрли вместе со мной. И всё, что когда-либо было моим, станет ничейным. И моё тело, и мои тетрадки, исписанные попытками правильно изобразить первые буквы алфавита. И Эдди станет ничейным. И умрёт навсегда, даже если батарейка будет заряжена полностью. И рисунки Джоша, и его браслет на моей руке, и кулон Энди на моей шее. Всё это станет бессмысленным. А люди скажут: «Даже не жалко. Она всё равно голубоглазая». А потом сожгут всё, к чему я прикасалась. И забудут. Как обычно забывают грязь, испачкавшую любимую обувь.
— Ниа! Ниа, ты там? — я слышу Миранду. Она истерично стучится в дверь, срывает голос, избивает кулаки в попытках попасть в мою комнату. — Прошу, помоги!
Мне бы кто помог.
Даже не реагирую. Мне настолько больно, что даже её крик уже не слышен. Я не могу её слушать. Я не хочу её слышать. Лучше бы я вообще не снимала линзы. Лучше бы мои глаза медленно умирали в них. Я бы ослепла, и все проблемы бы просто исчезли, ведь я больше не была бы голубоглазой. А теперь даже близкие мне люди будут вспоминать обо мне, как о голубом пятне на своей жизни.
— Они выпустили из тюрьмы всех, кроме наших, Ниа! Они же погибнут!
— Судьба та ещё сука, Миранда… Тебе ли это не знать, — шёпотом произношу эти слова. Прекрасно понимаю, что девушка не переживает за всех дикарей. Она переживает только за одного. Высокого, белобрысого и до жути невыносимого.
Она перестаёт биться в дверь. Слышу, как она бежит в сторону карцера. То ли это её геройство, то ли отчаяние, то ли всё та же полоумная любовь. Что-то очень сильное заставляет её нестись сломя голову. И честно, это восхищает меня.
Я открываю защёлку, немного выглядываю за дверь. В коридоре пусто и до жути воняет дымом. Он повсюду — уже даже смутно видно. Либо это моё падающее зрение.
Смотрю влево — вижу, как сверкают пятки Миранды. Она просто бежит вперёд. Как ураган, как что-то очень мощное и неостановимое. Но кто-то появляется из-за поворота. Один из военных хватает её, прижав её руки к телу. Та кричит, умоляет отпустить её или хотя бы открыть все клетки карцера, но никто её не слушает.