— Мне нужно идти! Пожалуйста!
Силой разворачивает к себе и пытается взять второе запястье, но я бью его в грудь и больно наступаю на ноги.
— Не вынуждай меня.
— Отпустите! Прошу, это важно.
Но он либо не слышит, либо ему плевать.
Драться я никогда не умела. Но как говорил Джош, главное — бить не кулаками, а эмоциями. Они страшнее любых телесных увечий. Сейчас мне казалось, что в моих руках никогда не было столько силы. Но за что я борюсь? За глаза? За желание избавиться от страха? Как бы там ни было, моё рвение Ад не оценил. Он воспринимал это как пустую истерику, а потому любые мои резкие движения только сильнее злили его. В конце концов, он не выдержал. Взял меня под колено, поднял и толкнул так, что я с грохотом упала на пол, слетев с тех двух несчастных ступенек у самого порога.
— Тебе так нравится меня провоцировать? — теперь он уже говорил громче.
Спина жутко заболела, я перекатилась на живот и снова поднялась. Я поняла, что это конец, когда Ад захлопнул дверь, заперев нас обоих в карцере.
А я всё ещё ни разу не посмотрела на него. Держала голову опущенной, поджимала плечи и нервно теребила край рубашки. Страшнее всего было показывать глаза именно ему. Потому что он убьёт меня. Потому что даже Небесные расправились бы со мной быстрее, чем это сделает он. Да и не только в этом было дело. Мне как будто не хотелось его снова разочаровывать. Вот, мол, Ад, посмотри. Ты почти доверился ей, а у неё, оказалось, голубые глаза, которых ты терпеть не можешь. Как ты там говорил? «Таких расстрелять — мало»? А ведь лучше бы я была шпионкой, да?
— Отпустите… Это для Вашего же блага.
Пусть лучше не знает. Не разочаровывается. Иначе он окончательно перестанет кому-либо доверять.
Подходит ближе.
— Пожалуйста, Ад.
— Что с твоим лицом? — наклоняется, чтобы лучше рассмотреть, а я отворачиваюсь. Ему приходится снова насильно повернуть меня к себе.
— Хватит! — выкрикиваю это, собрав в голосе буквально всю боль.
И срываюсь.
Мои слёзы видел только Энди. Мои глаза — тоже. Я не плакала ровно с тех пор, как самый близкий мне человек стал ко мне холоден. Я проявляла слабость любым способом, только не слезами. Только не ими… Но сейчас я словно разучилась их сдерживать. Да и не было больше смысла этого делать, если честно.
Я зажмурила глаза. Мои чёртовы голубые глаза… Тело вздрогнуло, и с губ сорвался всхлип. Потом горячая мокрая дорожка проложилась до самого подбородка. Потом вторая. Я всегда плакала тихо, как и в этот раз. Но сегодня это была совсем другая боль. Отчаяние, смешанное с неистовым страхом.
Какое же ты ничтожество, Ниана Твайстер… Какое же ты ничтожество.
Что ты делаешь здесь? Что ты забыла в этом мире? Разве тебе здесь есть место? Разве кто-то хочет, чтобы ты просыпалась по утрам? Разве кто-то позволил тебе дышать?
Это был конец всему. Мне хотелось, чтобы меня оставили здесь. Просто оставили задыхаться в дыму.
Впервые мне так сильно хотелось умереть. Тихо, без боли. Только бы быстрее. Пожалуйста, только бы быстрее…
Ноги подкосились, я уже готова была упасть на колени, но Ад не позволил — до сих пор держал меня под локоть. Его прикосновение казалось мне огромным ожогом на коже. Наверняка, он не верит ни моим словам, ни слезам тем более.
— Ниа, да что с тобой сегодня?
Берёт за подбородок и настойчиво поворачивает моё лицо на себя. Ему приходится прижать меня к клетке, чтобы больше не вырывалась. А я уже и не пытаюсь… Только плачу и жмурю глаза.
— Посмотри на меня.
Знал бы ты, какие громкие это слова. Знал бы ты, как больно они бьют в душу.
— Ты слышишь?
Я делаю самый болезненный вдох в моей жизни. И самый свой ужасный поступок. Открываю заплаканные, полные боли и страха голубые глаза. Медленно поднимаю на него взгляд и ощущаю полную беспросветную пустоту.
Вот и всё, Ниа…
Вот и всё.
Вы знаете, что такое отчаяние? Это когда всю жизнь прячешься в темноте, а потом впервые выходишь на солнце и сгораешь заживо. Это когда ты целую вечность скрываешь самую сокровенную тайну, а потом в один прекрасный день она простреливает тебе голову. Насквозь. Это когда ты день за днём притворяешься кем-то, а потом тебя выставляют на всеобщее обозрение. Без маски. Без одежды. Без тела. Только твоя грязная чёрная душа в одиночестве стоит на пустой сцене. И зрителей здесь нет. И палача тоже. Да и не нужно. Потому что ты сам себя уже убил.