Я ещё долго смотрела на открытую дверь, когда осталась одна в этом кабинете. Из окна дул прохладный ветерок, от облаков, заслонивших солнце, помещение окрасилось голубоватым холодным оттенком. И гладкие парты, сделанные заботливой рукой какого-то мастера из G-27, и изображения космических кораблей над электронной доской — всё надгрызла острозубая пустота.
Я села на подоконник, как обычно любят делать Элисон с Джошем. От порывов ветра мои волосы путались на лице, но я уже не обращала внимание.
Перед глазами мелькает лицо Кёрли, а в голове слышится его голос: «Куда мы идём? Где Ниа?»
Его последним словом было моё имя… А я даже не знаю, где он погиб. Я даже ничего не сделала в память о нём. Ад сделал то, что посчитал правильным. В моей голове границы таких понятий, как хорошо и плохо давно размылись. Отчасти на это повлияли некоторые изобретения дикаря.
Технические гении любят давать своим творениям всякие безумные названия. Я помню, как Айден показывал мне изобретение, которое из биологических отходов делало маленькую искусственную копию существа, которое погрузило своё ДНК. То есть, если кинуть в бак листочек, механизм выдаст маленькое пластиковое дерево. Мне пришлось сгрызть все свои ногти и выдрать пару волосков из брови, чтобы адская машина сделала мне маленького резинового человечка. Ад отлучился всего на пару минут, а когда вернулся, застал меня в окружении чуть ли не целого кукольного домика. В ответ на моё восхищение он хвастливо отвечал: «Это простенькая безделушка. Я создал её просто для разминки». А как он её назвал? Микро-бог. Уж в названиях у него с фантазией было туговато.
Отталкиваюсь от подоконника, медленно выхожу из класса. Нужно хотя бы спросить у дикаря, куда он отвёл беднягу Кёрли. Цветов в колледже не найти, но я хотя бы принесу на место его гибели связавку травы. В последние свои дни он часто говорил о том, что больше всего хотел бы снова увидеть её насыщенный зелёный цвет.
— Ад! — кричу ему вслед, надеясь ещё его догнать. Выхожу из аудитории. Давлюсь комом, застывшим в горле.
На меня направлено дуло огнестрела. Три вооружённых человека уничтожающим взглядом смотрят на меня, намекая, что мне лучше не двигаться. Кроме слов «не рыпайся» и «следуй за нами» ничего не говорят. Среди них есть ещё четвёртый. И в эту секунду я ненавижу его сильнее остальных.
Больше всего на свете дикари любят свободу. В любом её проявлении. Они будут драться за неё до последней капли крови, до последнего куска плоти. Именно это и стало причиной того, что эти сволочи не просто скрепили руки Айдена наручниками, а вырубили его. И правильно сделали, гадкие ублюдки. Он бы просто так не позволил себя сковать.
— Не смей! — заорала я и накинулась на «четвёртого», который в этот момент пытался ввести дикарю в вену какой-то препарат.
Меня уже не волновало, что за секунду до этого на меня было направлено оружие. Я скинула с себя все кандалы в виде страха и скованности, бросилась на Небесного и со всей силы сдавила его шею, при этом оглушая своим визгом. Я должна была. Я была обязана сделать хоть что-то. Пока другой вояка оттаскивал меня от «четвёртого», я кусала его руки, пиналась ногами. Даже когда он закричал, даже когда выронил пистолет, даже когда я почувствовала вкус его крови во рту, не перестала вырываться.
— Поднимайся! — кричу дикарю, заметив, что он приходит в сознание. Эти скоты явно караулили у двери в аудиторию, раз смогли сделать всё так тихо и быстро. — Давай же, вставай!
Он через силу открывает глаза, тут же смотрит на оружие, выпавшее из рук одного из ублюдков.
Мне заламывают руки, быстро и резко укладывают на пол, заставив дышать пылью от их грязных сапогов. Кто-то больно придавливает меня сверху, наступив коленом мне на лопатку. Вскрикиваю. Тяжело дышать. Голова начинает кружиться. Руки — за спину, лицом — в пол. Я почувствовала себя преступницей. Мы с дикарём натворили много всякого, за что можно было бы нас в очередной раз заточить в карцер, но почему-то я всё равно чувствую несправедливость.
— Не отключайся! — кричу из последний сил, хоть уже всё предрешено. — Айден!
Он всегда реагировал на своё имя как-то по-особенному. Хоть постоянно говорил называть его сокращённо, никогда не срывался на меня, если я вдруг случайно забывала это правило. Только взгляд его менялся и голос грубел. Этот раз тоже был особенным.