— Какие у тебя планы на завтра?
Я замираю и подставляю руки под лицо, готовясь ловить отпавшую челюсть или выкатившиеся глаза, потому что я в полном шоке. В телефонном разговоре его голос звучит совершенно иначе. Более мелодично, более нежно и монотонно. Я жду, когда он скажет ещё хоть что-нибудь, но потом вспоминаю, что он задал вопрос.
— Твистер?
— А, да. Я пока не знаю.
— Я тебе расскажу. Завтра ты просыпаешься, делаешь все свои девчачие дела и идёшь ко мне. Барт будет ждать нас где-то к одиннадцати.
На моём лице растягивается глупая улыбка. А ведь раньше говорил, что сам всё узнает.
— Ты слушаешь меня?
— Да-да, я слушаю. Просто… Непривычно. Обычно Вы пишете, а не звоните.
— Потому что я состарюсь, если буду ждать, пока ты напечатаешь ответ. Смотри, не ляпни ничего лишнего. Мой голос уже не прослушивают, а вот твой — да.
— Ложь и провокация! Я уже гораздо быстрее печатаю.
— Я знаю.
Я расплылась… Эти два несчастных слова были для меня высшей похвалой. Дикарь редко говорит что-то подобное.
— Что у тебя за эхо? Если ты в ду́ше, могла бы перезвонить.
— Нет, я в аудитории.
В ответ на это он долго молчал. Уверена, только что он нахмурился.
— Почему?
— Пустые комнаты ночью проверяют. А в аудиториях в шкафах иногда хранят старые одеяла.
Он снова выдержал паузу, обрабатывая информацию. Судя по его следующему ответу, Ад всё понял.
— Если тебе негде переночевать, можешь остановиться в одиннадцатой. Там сейчас только Эйприл. Или у Миранды. Но она вряд ли будет тебе рада.
— Спасибо, всё в порядке. Тут почти не холодно. Да и бумаги с ручками много. Может, потренеруюсь писать, — намекаю, как могу. Он давно не давал мне уроков, а мне уже есть, чем удивить.
— Как хочешь.
Я услышала лёгкий шум — признак того, что он собирается бросить трубку.
— Приятных Вам снов, — почти выкрикнула, чтобы остановить его, и нервно закусила губы в ожидании ответа. Долгое молчание только сильнее усиливало моё сердцебиение. Какая же дура… Да куда ему до таких милостей, как пожелания приятных сновидений. Не его уровень. Совсем не его уровень.
— Спокойной ночи, Ниа.
*****
Чудовища приходят с наступлением тьмы. Закрывай глаза, открывай рот и лови последние глотки воздуха. Закрывай дверь, открывай окна. Прыгай.
Кажется, я спала самым спокойным и мирным сном за последнее время. Я не боялась очнуться на хирургическом столе, не чувствовала на себе пристальный взгляд карих глаз. Проще говоря, я не чувствовала Джоша. Он считал нормальным прикасаться ко мне ночью, когда я якобы сплю. Это было его любимым занятием: гладить мои волосы, проводить ладонью по моей спине, играть пальцами с лямками моей ночнушки. Я ни разу так и не призналась, что всё чувствовала и понимала. Мне было страшно. Тогда бы он посчитал, что я «не прочь».
Чудовища приходят с наступлением тьмы… То ли моя больная фантазия научилась издавать звуки, то ли я действительно слышала скрип от когтей, царапающих доску.
Спросони я не сразу заметила тёмный силуэт у выхода. Протёрла глаза и ещё больше ужаснулись. Звуки не были сном. Возле доски стоял высокий парень и что-то буквально выцарапывал мелом на доске. Мне хватило пары мгновений, чтобы узнать в силуэте своего соседа. Его чёрные волосы, его тёмно-серую рваную джинсовку, его зауженные брюки… Я рассмотрела каждую мелочь, ведь любой человек внимательно изучает цвет глаз смерти.
Он рисовал. Меланхолично и нервно — точно так же он выводил линии на своих рисунках в блокноте. Джош изобразил окно, а за ним — поле, в котором одиноко и угрожающе стоит нечто ужасное, нечто бесформенное. Над рисунком он написал всего одну фразу: «Не подкармливай волков».
— Отрезанный от мира будет зарезан миром. И тот, кто привык к костям, однажды подавится мясом.
Он говорил это с одной интонацией, точно молитву перед вечным сном. Иногда казалось, Джош и правда давно уже спит, а его тело просто двигается от лунатизма.
Я нервно сглотнула и на всякий случай вцепилась рукой в свой рюкзак, готовая в любой момент сорваться с места и выбежать из кабинета с благим криком.