Джош любил рисовать закаты. Он всегда использовал только чёрный карандаш, ведь даже в солнце видел тёмную сторону. Это нельзя было сравнить ни с чем, что я когда-либо видела. Парень, отодрал в комнате все обои, голые стены разрисовал неразборчивыми набросками.
«Спасение не в стахе, но страх в спасении», — эта фраза повторялась несколько раз. Уменьшенная её копия даже красовалась на потолке.
В комнате больше не было света. Я бы сказала, его поглотила эта искусственная чернота, но дело было в другом. Джош заклеил окна обратной стороной обоев и на них изобразил самое своё грандиозное творение. Он любил рисовать закаты… И вместо того, чтобы каждый вечер открывать окно и любоваться тем, как меняется небо, он сделал его сам. Чёрным мелом. На всё стекло. Чёрное солнце пряталось за чёрными облаками, раскидывая чёрные лучи на чёрную комнату. Нарисованное небо… Нарисованный закат… В нарисованной жизни. Этот парень больше не видел смысла открывать окно. Этот парень вообще больше ни в чём не видел смысла.
Небеса закрыты на карантин. В раю передохли все ангелы. Из них выжил только один — и тот совсем перестал ухаживать за крыльями. Сидит на полу у окна, вытирает чёрные руки о белоснежные перья. Его пальцы измазаны углём, которым он всё тут изрисовал. Его зрачки побледнели, кожа высохла. Он нашёл новый способ питаться — собственной болью.
— Джошуа?.. — Ад подходит осторожно, озираясь по сторонам в поисках ловушек или оружия.
Брюнет не реагирует. Смотрит в пустоту и даже не моргает. И дело не бутылке коньяка, валяющейся у его ног. Джош и раньше употреблял, но сейчас его разрушают зависимости намного страшнее алкогольной.
— Я многое понял, златовласка. Чёрт возьми, я действительно многое понял, — он засмеялся и поднял глаза к потоку.
Жгучая режущая боль раздалась по всему телу, словно бы мне воткнули отравленное лезвие прямо в лёгкие. Видеть Джоша таким было невыносимо. Мне хватило сил лишь выйти за дверь и сесть у стены, пока он не увидел меня. Слушать, но не видеть. Глаза мои и так уже слишком натерпелись.
— Я раньше думал, что мне не придётся платить за то, что я творил. Пара хороших знакомых, пара связей, пара услуг, и вот я уже властелин этого сраного гадюшника, а всё равно нищий. Понимаешь меня?
— Тебе пора завязывать с этим, — послышался звон бутылки, покатившейся по полу. — Только усугубляешь всё.
— Мне так проще быть никем. Мне и так жизнь дали нахаляву. А дальше всё. Дальше только платная версия. Знаешь, когда я это понял? — слышится неразборчивый шорох и короткий горький смешок. — Она любит всякие журналы, мрачные картинки и смазливых мальчиков из вырезок. Один раз она пришла с пар уставшая, замученная… Сказала, что весь день думала о новом впуске «Sweet boys». Ты бы видел её глупое выражение лица, когда она взяла в руки эту дрянь. Такая счастливая, такая… Чистая.
Он говорил о ней совсем другой интонацией. Каждое слово произносил с такой нежностью, словно она для него — целая жизнь. Наверное, так оно и есть. Наверное, она действительно слишком огромная цена, заплатив которую он станет… Бездомным?
— Она листала страницы с таким трепетом, что я захотел оказаться на месте этого чёртового журнала, представляешь? А потом случилось это. Просто так, из-за ничего. Её пальцы залились кровью, и я даже не знал, что мне делать. У Эл начали выпадать ногти. От одного неправильного движения. Она улыбнулась, сделала вид, будто ничего не происходит, и просто перевязала палец тряпкой. Сказала, это ерунда. Но я видел, как она напугана. В тот момент я понял, что это и есть моя плата.
Я закрыла рот рукой, сдерживая боль, рвущуюся наружу. Кажется, я чувствовала это вместе с ним, вместе с Элисон. Недалеко от карцера есть специальное помещение, где складируют посылки из G-27. Я помню день, когда мы пробрались туда втроём, точно мыши-вредители, вскрыли одну из посылок и накинулись на самую, казалось бы, глупую вещь. Набор для вязания. Но как же мы тогда были счастливы… По вечерам мы по очереди вязали. Пытались. Вышло что-то маленькое и уродское, но мы были счастливы.
Эл была счастлива.
Джош был.
Теперь мы все разбиты и изуродованы в точности, как наш недовязанный свитер. И у нас нет ниток, чтобы всё это сшить, а единственные оставшиеся спицы превратились в иглу, убившую мою лучшую подругу. Нет нас больше. И как будто не было.