Наши отношения нельзя было назвать дружескими, но, когда всю жизнь видишь только одного человека, сложно понять свои чувства к нему.
— Пускай. Зачем нам его любовь? У нас есть мы. И однажды мы окажемся в месте, где не будет неба, Ниа. Ничто не будет нам угрожать. Обещаю. Там будут тысячи бабочек, веришь? Там у людей будут голубые глаза, — говорит он воодушевлённо.
— Тысячи бабочек? — переспросила я. Всегда мечтала увидеть их.
— Тысячи бабочек…
Когда в наш дом пришли Небесные, вера пропала. Жалость к людям превратилась в ненависть или страх, а каждый новый день отличался от предыдущего только погодой и дорогой, по которой мы шли в неизвестность. Энди всё чаще стал уходить куда-то по ночам, пока я спала. Чаще стал молчать и реже улыбаться. Мальчик с веснушками и огнём в глаза превратился в ледышку. Я потеряла надежду вернуть своего друга в день, когда снова началась гроза. Со смерти наших приёмных родителей прошло чуть больше трёх месяцев, но боли меньше не стало. Мы сидели по разным углам комнаты. Окна с выбитыми стёклами пропускали в дом холод и капли дождя. Каждый раз, когда небо светилось от вспышки молнии, я вздрагивала и смотрела на парня. Мне не столько нужна была поддержка, сколько вера в то, что мой друг всё ещё мой. Что не погиб в нём тот рыжий мальчик с веснушками.
То, что происходило с Энди, было страшнее любой грозы. Небесные убили не только мистера и миссис Джеффри. Они убили и нас. Убили наши чувства.
Нам было шестнадцать. Я спала до обеда — всё утро жутко болела голова. Я помню тот день в деталях. Шторка нежно развивалась на ветру. Дверь слегка приоткрыта, и свежий воздух проходил через тоненькую щель. Лучи пробивались через занавеску и падали на кровать, на стены, на одежду. Я протянула руку, и свет коснулся моих пальцев.
Дверь в комнату приоткрылась. Энди вошёл почти бесшумно и закрыл за собой на защёлку. Увидев, что я не сплю, он тепло улыбнулся и сел на край кровати возле меня. Уже в шестнадцать он был тем ещё красавчиком, чего не сказать обо мне. Я долго рассматривала его волосы, которые со временем потемнели и стали русыми. Энди менялся на глазах. Веснушки пропадали, а тонкие брови разрастались, становились темнее и делали его лицо более суровым.
— Ну что? Когда уже там твои похороны будут? Может, Лесли в честь этого что-то вкусное приготовит.
Я только улыбнулась.
— Как ты? — уже серьёзнее и тише спросил он.
Было сложно не смотреть на его губы… До него я никогда не общалась с парнями нашего возраста, так что и сравнивать мне было не с чем. Он был идеален. Таким и остаётся до сих пор.
— Как Маркус, когда мы с тобой завалились в его комнату и стали изображать оркестр с кастрюлями вместо барабанов.
Энди засмеялся. Как же красиво он смеялся… Это был последний раз, когда я видела его улыбку.
— Я принёс тебе кое-что,
Он достал что-то из кармана. Взял мою руку и вложил в ладонь серебряный кулон в виде бабочки.
— Нашёл в километрах пяти отсюда. Я сделаю тебе цепочку. Его можно повесить на руку или шею.
— Спасибо, — прервала его речь.
Энди тут же умолк и улыбнулся. Наклонился и с безграничной нежностью поцеловал меня в лоб. И ничего на свете нет заботливее этого жеста. Я подвинулась, чтобы Энди лёг рядом, и ему не нужно было устных приглашений, чтобы сделать это. Я по традиции положила голову ему на грудь, а он запустил руку в мои волосы. Он был лучшим обезболивающим средством.
— Чем отличаются друзья от второй половинки? — серьёзно спросила я
— Откуда ж я знаю, Ниа? — ухмыльнулся он. — У меня кроме тебя и нет никого.
Есть всё-таки плюсы в конце света. Миссис Джеффри рассказывала нам о ревности, и, как я поняла, это чувство — редкостная дрянь. А когда во всём городе, кроме тебя, нет никого чужого, ревновать не к кому. Разве что к отражающим поверхностям.
— Но как ты думаешь? — не унималась я.
— Ну… Мне кажется, друзья не должны сильно отличаться от вторых половинок. И в одних, и в других человек нуждается одинаково. Не знаю, — задумчиво произнёс он. — Это же тебе Лесли постоянно рассказывает сопливые сказочки о любви, — ухмыльнулся Энди. — с Маркусом у нас разговоры поважнее.
Я с наигранной обидой ударила его в грудь, и Энди засмеялся.
Как же красиво он смеялся…