Меня как будто током ударило. «Урлулу,» — завопил малыш Эдди от того, что от эмоций я слишком сильно сжала его.
— Вы знали отца Ада?
— Безусловно. Любой уважающий себя физик нашего времени обязан знать его. А мне же посчастливилось общаться с ним лично.
— Он жив? Он в G-27? Он занимает какую-то важную должность?
Я бы вылила на него ещё тонну своих вопросов, но на первом же мужчина задумчиво посмотрел мне в глаза и деловито прочистил горло кашлем.
— Уговор, Ниана. Я расскажу Вам всё, что Вы хотите знать, как только Вы расскажете то, что хочу я.
Мужчина улыбнулся и рукой указал в сторону двери, намекая на то, что наше «внеурочное занятие» окончено. Нашу с Адом тетрадь он так мне и не отдал. Сказал, что это будет мне дополнительным стимулом.
Что, если он прав? Что, если дикарю и правда нельзя появляться в Полосе? Небесные прилетают оттуда на таких навороченных махинах, что страшно представить, что же творится там, где эти махины строятся. К тому же, Ад всегда заикался об отце с каким-то особым тоном. Уверена, он был ему очень дорог. Я не знаю, что делать…
Оставив рюкзак и Эдди на складе, я снова пошла к Эл. Врачи говорят, она временами приходит в себя и ведёт себя очень буйно. Они говорят, это всё из-за наркоза, но у меня было своё мнение. Не будет Элисон спокойно сидеть на месте и мирно рассматривать трубки в венах. Она скорее задушит ими врача.
А в лазарете всё так же пахнет лекарствами и тревогой, всё так же слышатся болезненные стоны тех, кто тут застрял. Здесь редко встретишь таких тяжёлых пациентов, как Эл. Чаще всего это недотёпы, которые на спор проглатывают всякую дрянь, а потом жалуются на боли в животе.
На улице уже вовсю лил дождь. Обычно он успокаивал меня, переносил в глубокие раздумья. Сегодня же даже он не справлялся с непонятно откуда взявшейся паникой в лазарете. Мимо меня пронеслись двое молодых людей в больничных халатах. Из коридора, в который они направлялись, доносился громкий неприятный шум. Лишь по их серьёзным, но напуганным лицам я поняла, что там происходит что-то, с чем они сталкиваются не так уж часто.
— Две дозы сульфозина! И живее, пока она никого не прикончила! — на ходу кричал молодой мужчина в забавном колпаке. Я точно уверена, что абсолютно такой же колпак носит наша повариха.
— Девушка, сюда нельзя. У врачей внеплановый перерыв, — пухлая чернокожая женщина растопырила руки, решив взять на себя роль шлагбаума. От неё так и несло какими-то булочками и кофе… Иногда я завидую врачам — их обеденные перерывы проходят не за их счёт и их всегда кормят чем-то явно очень вкусным.
— О, а я просто зашла проведать своего друга из шестой палаты, — на ходу придумала я.
— Из шестой? Его нельзя навещать, он в очень тяжёлом состоянии.
— Вот и я удивилась, когда увидела, что его там нет. Не могли же его выписать.
Я уж и не знаю, кто именно научил меня врать, но сейчас я была горда собой, потому как женщина повелась и в ту же минуту, пробормотав злобное «что за день-то сегодня такой…», умчалась в сторону шестой палаты.
«Вот же Элисон удивится, когда я расскажу ей об этом,» — думала я перед тем, как услышала жуткий грохот из её палаты. Вот из-за кого паникуют врачи…
Пронзительный визг раздался за дверью. Потом что-то тяжёлое ударилось об стену. Из палаты вылетела перепуганная медсестра, сжимая в руке шприц, наполненный жёлтой жидкостью. Тут же послышалось, как что-то стеклянное разбилось о дверь с той стороны.
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа… — бормотала она и вся тряслась.
— Элисон Леруа?
Медсестра вздрагивает от моего голоса. Её красные от усталости глаза мечутся из стороны в сторону, словно бы только что я назвала имя самого́ дьявола.
— Она всегда такая или…?
— Да. В неё ведь каждый день иголками тычут. Хлебом не корми, дай только новых дырок в коже наделать.
Девушка возмущённо хмурится, достаёт из кармана больничного халата странную штуковину, напоминающую раскладное металлическое зеркальце. Прикоснувшись к нему пару раз, она вызывает голлограмную панель и просит «подкрепление».
— Код 2-4-7-6-1-8-6. Элисон Леруа. Комната — двадцать шесть, возраст — девятнадцать. Причина…
Я выхватываю аппарат из её рук и отбрасываю его как можно дальше. Он издаёт пугающий треск, и голограмма исчезает.