Энди…
Что я скажу тебе, когда мы снова встретимся? А что ты скажешь мне? Мы давно стали чужими, но неужели нам не о чем будет поговорить? Может быть, ты расскажешь о G-27? Может быть, за это время ты успел навидаться новых красивых мест? Красивых девушек? Или расстроишь меня новостями о том, что заберёшь меня вместе с собой? Я не знаю…
«Мы идём к припасам, а не к людям,» — это он сказал перед тем, как мы направились в лагерь дикарей. Он, как и Ад, всегда был на стороне выгоды, а не людей. Так что когда он возьмёт власть над студентами в свои руки, тогда и начнутся худшие времена для всех, кто здесь живёт.
Хватать первые попавшиеся вещи было ошибкой. Это оказались большие на меня джинсы и странная зелёная блузка, которая полностью открывала спину и из-за своей тонкости предполагала, что под неё нельзя надевать нижнее бельё. Эта вещица явно принадлежала брюнетке, которую Ад вытолкал за дверь. Декольте в ней выглядело прекрасно, но не в моём стиле открывать так много участков кожи.
Заматываю лифчик в грязную футболку, выношу этот клубок из ванной и кладу возле мусорки.
— Я потом заберу.
Дикарь уже был в другой кофте и сейчас как-то отстранённо смотрел в пустоту, сидя на краю кровати. Услышав мой голос, он наконец-то пришёл в себя и посмотрел на меня.
— Ты собираешься ходить в этом?
Его слова больно кольнули самооценку. Я сама не заметила, как начала сутулиться, и неловко чесать локоть, всё ниже опуская взгляд. В один момент я превратилась в жалкую девочку, которую ругают в садике за разбитые коленки.
Он, как назло, долго молчал. То ли ему нравилось смотреть, как я сгораю от стыда, то ли правда ждал ответа.
— Не делай такое обиженное лицо, Твистер. Я не сказал, что ты выглядишь плохо.
Выгляжу. Если когда-то любовь к себе и раздавали в фургончиках вместе с кремовым мороженым, то мне бы каждый раз отвечали: «А для вас товар не завезли».
— Да без разницы, — вру. — Красота в наше время не имеет смысла, правильно? Давайте просто… Спасём мир или вроде того.
Я ринулась к столу, как будто забыла там что-то важное.
— Дело не в красоте, а в моём терпении. Тебе идёт нагота, но если ты не хочешь, чтобы сейчас произошло что-то, о чём мы оба будем жалеть следующие девять месяцев, лучше накинь что-нибудь.
Я не поняла ни слова, но старательно скорчила умное лицо. Девять месяцев. Девять… Девятка — число, означающее успех. И как можно жалеть об успехе? И как успех зависит от моей блузки? Глупость какая-то. Но чью-то серую кофту с длинными рукавами я всё-таки надела.
— Звучит по-философски.
Когда он начал подозрительно всматриваться в моё лицо, я вспомнила о линзах. Протянула их ему, затараторила виноватым голосом.
— Мне очень жаль! Кажется, они сломались. Простите, пожалуйста. Я не специально. Я просто…
Он без лишних слов выдвинул ящик стола, достал оттуда абсолютную копию предыдущей коробочки и вложил её мне в руку. Из того же ящика он взял коробку побольше — серую и пластиковую, размером с упаковку для обуви, и вместе с ней ушёл в ванную, не закрывая за собой дверь.
Ещё одна пара линз? Надо же быть таким предусмотрительным… Он учёл даже мою безалаберность. Я решила их пока не надевать. Подумала, что мои голубые глаза помогут как-то вывести парня на откровенный разговор.
Мой телефон уже лежал на кровати. Вся беда этих мобильников в том, что их трудно заметить — они сверхтонкие и прозрачные. Разблокировав экран, я сразу наткнулась на то, о чём говорил Ад. Здесь был целый список видеозаписей, разбросанных по папкам с надписями. Надписи представляли собой длинные наборы цифр. Скорее всего, это числа, месяца, годы и время. Пока дикарь пропадал в ванной, я попыталась разобраться сама. Кликнула на одну из видеозаписей, и экран разделился на четыре квадрата. Судя по всему, это четыре разные камеры: камера у кабинета директора, у самого выхода из здания, в столовой и возле какой-то двери без надписи. Я даже не могу угадать, на каком она этаже. Провожу пальцем вправо, и запись меняется. Вижу, как люди в ускоренной съёмке проходят мимо камер, как особенно внимательные заглядывают в объектив. Двигаю палец быстрее — запись ещё больше ускоряется.